«А вот такой!» — подумал Кирилл Давыдов, открывая глаза на заднем сиденье пикапа.
Трясло. Шарф на шее точно был лишним.
За окнами пролетал город.
Тусклый, замученный сырыми осенними днями город мира Зеро. Взгляд Давыдова упал на борт идущего параллельным курсом троллейбуса.
Теперь он знал, где находится, но от этого было не легче.
Глава 12
Париж, конечно, всегда Париж, но середина ноября не самое лучшее время для пешеходных экскурсий. Осень явно терпеть не могла приезжих, да и к парижанам особой симпатии не проявляла.
День не задался.
С низкого серого неба моросил мелкий холодный дождь, туристы, собирающиеся возле «Опера», сбивались в стайки, прикрываясь зонтами. Мокрые злые голуби на Вандомской площади искали убежища под карнизами, с завистью поглядывая на витрины дорогих бутиков и в окна отелей. Бесконечный поток машин катил по Риволи, кровожадно поблескивая стопами на светофорах.
Адмирал де Колиньи мрачно смотрел из-за решетки на торгующих сувенирами арабов, на сенегальских и марокканских торговцев поддельными сумками «от кутюр» и одноразовыми зонтиками.
Торговцев было много, прохожих мало, на адмирала никто не обращал внимания.
Холод и ветер разогнали толпу возле пирамиды Лувра, вода скатывалась по ее стеклянным бокам, лужи морщились от осеннего дыхания вздувшейся от дождей Сены.
Коричневая грязная вода накатывала на форштевень острова Сите и мчалась дальше, облизывая набережные, с которых уже исчезли букинисты и где только что зажглись фонари.
Бульвар Клиши казался совсем пустым, Монмартр нависал над ним серой влажной тушей, его улочки карабкались вверх, к облакам, к глыбе Сакре-Кера, к его гарпиям и василискам, к его холодным гранитным бокам, стройным колоннам и теплому свету лампад в притворе алтаря.
Мало кто смотрит на небо в дождливый будний день, но те, кто все-таки поднял взгляд от мерцающих неоном луж, мог заметить серую тень, перечеркнувшую парижский небосклон наискосок. Тень выглядела странно: небо прогнулось под ней, словно толстая силиконовая пленка под лезвием ножа: прогнулось, но не лопнуло.
Клинок, которого не было, скользил над крышами, и вслед за его движением в небо взлетали птицы — тысячи птиц. Они взлетали молча — ни писка, ни крика, ни хриплого карканья — только шум хлопающих крыльев, словно невидимая сила выхватила их с карнизов и чердаков и швырнула в небо.
Ни крутящихся воронок, ни стай — только странное лезвие делило птичий хаос на лево и право, и эту границу не пересек ни один воробей.
Тень прошла над куполом Сакре-Кер, и купол вздрогнул, словно от удара, а потом небесное лезвие коснулось земли, и Париж задрожал. Сидящий у самого входа в церковь продрогший клошар метнулся в сторону, прикрывая голову от брызнувшей каменной крошки — по стене храма зазмеилась трещина. Лопнувший надвое храм устоял, только посыпались вниз каменные изваяния, но трещина не остановилась у плит фундамента, она мчалась от вершины Монмартра вниз, ветвилась, вспарывая брусчатку мостовых, раскалывая дома и гранитные плиты набережных.
Взвыли сирены, замигали огни, обозначая полученные городом раны, Париж закричал на тысячи голосов.
Если бы кто-то мог увидеть модель, сделанную безвестным российским сейсмологом на камчатской станции наблюдения «Крутоберегово», и продолжить проведенную им линию разлома до европейского континента, то был бы сражен наповал открывшейся картиной — невидимый клинок, вспоровший Париж, двигался четко по предсказанной Михаилом Роменским траектории.
А вот математики, ведшие свои расчеты в обеих Параллелях, не удивились бы: они уже несколько суток знали, что Касание неизбежно.
Париж замер в испуге, но ниточка, на которой был подвешен «шарик» мира Зеро, все еще не давала ему упасть.
Карина всегда просыпалась медленно. Для того чтобы начать воспринимать мир вокруг, ей нужно было минуты две-три — не меньше. Она никогда не понимала людей, готовых действовать, едва открыв глаза. Пять минут между пробуждением и неизбежным выходом из-под одеяла, буквально венчали собой ночь. Именно поэтому Давыдова любила утренний секс и всегда подбивала на него Дениса. Пусть не так обстоятельно, зато вовремя — это давало ей бодрость на весь день.
Карина вынырнула из ночного сна, не торопясь, но глаз не открыла. В бывшей детской, выделенной ей для сна гостеприимной Зиночкой, шторы задергивались вглухую, так что можно было давить подушку, пока будет желание — свет не мешал.