— Их нет, сэр, то есть мы их не видим, но их воздействие есть. И разлом — это действие результирующей силы их гравитационных полей.
— Вы сами понимаете, что вы сказали?
— Вполне, сэр. Мы не видим Луну, но наблюдаем приливы. Мы не видим ветер, но он крутит ветряки. Видеть вовсе не обязательно.
Волна уже шла к побережью. Она была колоссальна, Уильямс не мог на глаз оценить высоту цунами, но речь шла минимум о сотне метров — казалось, она касается гребнем белых перьевых облаков, через которые пролетал дрон.
Кабриолет уже почти одолел подъем, когда камера совершила разворот, и Уильямс увидел, что над машиной завис спасательный вертолет. Под брюхом геликоптера вился трос, карабин трепало ветром над самой машиной, и женщина в желтом пальто приподнялась, пытаясь ухватиться за спасательный канат, но промахнулась.
Вертолет крутнулся на месте, снизившись еще на несколько метров. Его отчаянно болтало, но пилот держал высоту, несмотря на опасность завалиться и зацепить склон лопастью. Водитель притормозил кабриолет, он уже не летел по узкой дороге, а катился, и женщина ухватила трос.
Уильямс перевел взгляд на волну, заслонившую горизонт и понял, что машине с беглецами не успеть в любом случае. Женщина в желтом цепляла спасательную сбрую на ребенка.
Камеры, установленные на вертолете, давали изображение в Сеть. Уильямс увидел желтое пятно на одном из периферийных экранов и вывел изображение в центр проекции.
Теперь он видел происходящее крупным планом. Мужчину за рулем, женщину, застегивающую ремни на мальчике лет восьми… Мальчишка плакал — Уильямс мог рассмотреть и слезы на его щеках, и открытый в крике рот, и даже то, что у малыша не было одного переднего зуба.
Женщина подняла лицо к небу и махнула рукой. Ей было лет около сорока — открытое лицо с чертами крупной лепки. Больше всего Уильямса поразили глаза женщины — черные, блестящие, глубокие. Казалось, что он встретился с ней взглядом.
На эти секунды глава Чрезвычайного Комитета перестал быть чиновником, ответственным за судьбу мира, он перестал быть наблюдателем, он престал слышать голос Лароша, жужжание вентиляторов охлаждения и жестких дисков. Он словно оказался там, на ветреном побережье Атлантики, за считанные секунды до удара миллионов тонн воды…
Ревел вертолетный двигатель, дрожала испуганная земля, плотный поток воздуха прижимал к асфальту песчаную пыль.
— Благослови вас Бог! — крикнула женщина поднимающемуся геликоптеру, под брюхом которого болтался ее сын. Ее спасенный сын. Мальчишка тянулся к родителям, но лебедка сматывала трос, а вертолет рванул ввысь, заваливаясь на бок, чтобы увернутся от…
— Гони, Луиш! — женщина повернулась к мужу, но тот смотрел на стену воды, которая уже влетела на пляж.
Она не была бесшумной. Цунами ревела, как тысячи курьерских поездов, как стартующий носитель, и звук этот останавливал дыхание и сердце.
Вертолет уходил прочь от побережья, набирая высоту.
Мужчина и женщина в кабриолете смотрели на собственную смерть.
Уильямс видел все сразу, и от того, что он видел, виски его покрывала седина. Он должен был оставаться спокойным, равнодушным, анализировать, созерцать, искать решения, но, хотя между ним и волной были тысячи километров, его трясло от ужаса. Не за себя. Не за судьбу человечества. За этих двоих в маленькой красной машинке на краю неумолимой вечности.
Уильямс вдруг почувствовал всю беспомощность человека перед лицом мощи, сминающей планету, перед лицом невидимых и неощутимых без приборов сил, способных смахнуть людей с поверхности Земли, как пыль, как ненужный мусор. Можно сколь угодно искренне считать себя венцом творения, но только до того момента, как природа не наступит на тебя с таким же равнодушием, как ты наступаешь на подвернувшегося муравья.
Волна ударила по домам на побережье. Она не смела их, просто проглотила. Женщина в желтом протянула руку мужу, и он ухватился за нее как за соломинку…
Волна накрыла скалы, дорогу и дома за ней, покатилась пенным валом в глубь побережья.
Уильямс снова услышал звуки: голоса комментирующих и баритон Лароша, повторяющий:
— Вы слышите меня, сэр? Сэр! Вы слышите меня?
Уильямс провел ладонями по вискам, смахивая с засеребрившихся волос испарину. Ладони пахли страхом, и Уильямс даже украдкой оглянулся — не видит ли кто его в минуты слабости? Но он по-прежнему был в одиночестве.
Он откашлялся в кулак и выключил экраны. Он знал, что все будет очень плохо, но его заботило то, что случится дальше. Или не случится, если повезет.