Не знаю. Говорят от судьбы не убежишь, кому сгореть суждено, тот не утонет — но будь куда, я бы наверное последовал её совету. И так на нервах, а тут ещё это... Прищуриваясь, смотрю на висящие над столом часы — четыре двадцать пять. Ещё часика два и светать начнёт, может всё же попробовать поспать?
Вот только спать не хочется. И посидев ещё немного рядом с женой, я дождался когда её дыхание выровняется, поднялся и подошёл к окну.
Никого. Темно. Тишина и белый снег. Собаки молчат, в доме напротив едва светится какое-то окошко. Скучно.
Постояв так ещё немного я прикрыл шторку, и уселся за стол.
Чем бы заняться? Просто так сидеть не хочется... Может сложенные супругой вещи разобрать? Или оставить чтобы полюбовалась на дело рук своих? Если не поверит, скажет придумал всё. А у меня доказательство.
Наверное лучше так и сделать, проходу куча не мешает, и до утра вполне потерпит.
В общем, не придумав чем себя занять, я оделся: Трико, футболка, и присев на корточки, попытался найти где-то брошенные вчера носки.
За окном что-то щёлкнуло.
Напрягшись, я потянулся за револьвером, и стараясь не трогать штору, заглянул в щель сбоку.
Никого.
Может сосулька упала?
Наверное зря я кипишую, будь кто-то рядом с домом, собаки бы излаялись. Они конечно побаиваются тварёныша, но на чужих хорошо реагируют, громко.
Наверное всё же поспать надо, а то так и буду на каждый шорох встрепенаться, решил я, и не затягивая, пока не упала ещё одна сосулька, прошёл на кухню. Здесь тоже диван, только короткий, когда то он даже раскладывался, пока в процессе очередной починки не утратил это качество. Но и в таком виде на нём можно неплохо скоротать время до утра. Что я и сделал — улёгся и свесив ноги, закрыл глаза. Поначалу думал не усну, мысли роились, но как-то незаметно задремал. Не глубоко, а так как спал на посту обычно, вроде и бодрствуешь, а вроде и нет. Непонятное состояние.
Не знаю долго ли я так дремал, но когда тихонько постучали в небольшое кухонное окошко, проснулся мгновенно.
— Василий! — позвал кто-то снаружи. — Открой, Василий!
Негромкий знакомый голос. Я выглянул. Возле окна топтался парнишка, водитель Алексеича.
— Чего тебе?
— Сергей Алексеевич просил срочно передать, вот, — потряс он каким-то конвертом, — очень срочно!
Вот ты ж... Что может быть такого срочного, да ещё и в конверте? Теряясь в догадках, я на автомате открыл дверь. Будь на месте этого парня кто-нибудь другой, ни в жизнь бы не повёлся. А тут купился, не подумал даже каким образом он зашёл во двор, и почему молчали собаки.
Единственное что успел, — чуть отклониться от летящего прямо в лоб приклада.
Потом искры из глаз, кто-то матерится, и до кучи я прикладываюсь затылком о что-то очень твёрдое.
Меня поднимают, куда то тащат, кто-то кричит, башка не соображает, вокруг куча мужиков, меня бьют в лицо, по спине, по рёбрам, и вообще по всему до чего могут дотянуться.
— Где Рустам? — перед глазами появляется знакомая рожа, это Давид, глава армянской общины, и один из членов совета.
С трудом сориентировавшись, лепечу что-то в ответ, но видимо не то что он хочет услышать, и получаю один за другим несколько ударов сильных ударов.
— Где мой сын? — повторяет он, едва не тыкаясь в меня носом. Теперь понятно, случись такое с моим ребёнком, я бы тоже не стал разбираться кто прав кто виноват.
— Не знаю. Он исчез... — повторяю, и снова получаю серию ударов, теперь уже куда-то в бок и спину. Кажется ещё чуть чуть, и сдохну прямо тут. Холода не чувствую, падать в снег даже лучше, не так жёстко.
Уродов несколько человек, головой крутить не могу, но как минимум пятеро мельтешат перед глазами. Думал только армяне — ан нет, сборная солянка. И похоже это не все, где-то за спиной скрипит снег.
— Либо ты скажешь куда дел моего сына, — угрожающе рычит он, — либо я сожгу твоих выродков, и заставлю тебя смотреть!
Мыслей никаких нет, только эмоции. Дёргаюсь к нему, но натыкаясь на чей-то кулак, на миг теряю сознание, успевая заметить как они входят в дом.
Тут же очнувшись, слышу крик жены и чей-то злобный мат. Снова пытаюсь вырваться, но опять безуспешно. Бить меня начинают с удвоенной энергией, чувствую себя набитой дерьмом грушей, и где-то на краю сознания удивляюсь почему ещё не сдох.
Мат в доме резко переходит в крики боли и ужаса, раздается выстрел, потом ещё один, снова орут, меня бьют по башке чем-то тяжёлым, и кидают мордой в снег.
Но меня не вырубает, снег трезвит, и я благодарю бога за то, что голова не самая важная часть моего организма.
Не обращая на меня внимания, — а в доме уже не кричат — хрипят и воют, уроды дружно поднимаются по крыльцу и исчезают дверях, снаружи остается только пацан-водитель, но это ненадолго, со стороны улицы кто-то топает, и это явно не спасатели.