— Все. Вставайте, — тем же тоном велел дворянин, закрепляя сумку на седле печального Мерзавца. — Если вы будете здесь тупо сидеть, ровным счетом ничего не изменится.
Иролец непонимающе посмотрел на друга, потом медленно кивнул и нехотя поднялся. Гном тоже стал тихо шебуршать вещами, готовясь к отбытию. Лалеза с ними не было. Горе-маг вовремя сбежал, оправданно опасаясь страшной мести. Искать его не стали: не до того было. Но гендевец на всякий случай мысленно поставил крестик однажды вернуться в Эрг и припомнить местным жителям, особенно некому волшебнику и родственнику маркиза, одно сентябрьское утро. Чупоня тоже отсутствовал. Когда путники подъехали к дереву, возле которого его оставили, все, что они нашли, был обрывок веревки, обвязанной вокруг ствола, да яма на том месте, где собака лежала. Видимо, пёс вырыл ее лапами, пытаясь сорваться с привязи. Больше доброго черного великана они никогда не видели.
Герцог перестал возиться с седлом и повернулся к остальным. Филара лежала в той же позе, никак не реагируя на его предыдущие слова. Подойдя к девушке, он рывком поставил ее на ноги и сильно встряхнул за плечи. Ее голова мотнулась и безвольно повисла вперед. Дворянин грубо вздернул спутницу за подбородок, заставляя поднять на него потухшие глаза.
— Посмотри на меня, — сурово сказал он. — Ты меня слышишь? Я тебе говорю, посмотри на меня! Не хочешь? Хорошо, не смотри. Не хочешь идти с нами? Полагаешь, если будешь вечно лежать у его могилы, он вернется? Значит, дура. Думаешь, он этого бы хотел? Не думаешь? Так подумай! Ты правда считаешь, что он был бы счастлив, если б узнал, что его любимая сестра, ради которой он не задумываясь отдал жизнь, через пару дней после этого умерла от истощения? Значит, ты его совсем не знала!
В безжизненных глазах девушки на секунду мелькнули какие-то эмоции. Потом ее взгляд снова потух. Немного помолчав, Ральдерик обречено вздохнул и уже добрее продолжил:
— Ты помнишь его? Что молчишь-то? Вспомни, каким он был рыжим… Наглым. Шумным. Неугомонным… Нес какую-то чушь все время.
— Зачем ты ее мучаешь? — прохрипел Гудрон, глядя, как по щеке Филары ползет первая за два дня слеза.
Герцог кузнецу ничего не ответил и даже не обратил на него внимания. Увидев, что его слова начинали оказывать воздействие, он крепче сжал плечо и подбородок подруги.
— Не забывай этого, — шепнул он, приблизив свое лицо чуть ли не вплотную к ней. — Поняла? Не смей забывать. И помни, он всегда хотел, чтоб ты была счастлива. Ты говорила, что ты — музыкант. У тебя и инструмент даже есть. Так напиши песню. Напиши песню, в которой расскажешь, каким он был, и что делал. Станешь петь ее людям, и они тоже будут о нем помнить. Да? Это будет длинная и красивая песня. И тогда часть его навсегда останется с тобой…
Девушка вдруг болезненно всхлипнула и часто заморгала. Из оживших глаз хлынули слезы. Зажимая рот обеими ладонями, чтоб заглушить рыдания, Филара стала медленно оседать. Ральдерик разжал руки, и она сползла на землю. Уткнувшись лицом в траву, девушка обхватила голову и перестала сдерживать душившее ее горе, позволяя ему вырваться наружу. Герцог с болью посмотрел на лежавшую у его ног фигуру, вздохнул, закусил губу, развернулся и, не говоря никому ни слова, зашагал в лес. Гудрон проводил друга удивленным взглядом. Дунгаф одобрительно хмыкнул и, достав из сумки яблоко, пошел пытаться накормить практически не евшую четыре дня спутницу. Решив, что сам находится не в лучшем состоянии, чтоб пытаться утешить кого-либо другого (к тому же гном уже безуспешно испытывал себя на этом поприще), иролец немного постоял, подумал и пошел следом за гендевцем. Все равно делать ему было нечего, а просто стоять и смотреть, как плачет Филара, у него разрывалось сердце.
Ральдерика он нашел довольно быстро. Тот сидел на стволе поваленного дерева спиной к кузнецу и меланхолично втыкал перед собой в землю кинжал. Приход товарища он либо не заметил, либо проигнорировал. Немного поколебавшись, кузнец подошел и сел рядом. Это герцог тоже оставил без внимания, продолжая сосредоточенно ковырять клинком лесную почву. Так и сидели они молча, каждый погруженный в свои мысли. Невдалеке долбил дерево дятел, и ритмичный стук далеко разносился по лесу. Тихо шелестели листья, тени от раскачивавшихся на легком ветру ветвей ползали по земле темными заплатками. Несколько пичуг нестройным хором вычирикивали радостную мелодию. Когда иролец уже было решил, что лучше оставить друга в одиночестве, и собирался встать и уйти к остальным, гендевец невесело усмехнулся и заговорил.