— А Филара сразу это все поняла, — продолжил между тем он. — Помнишь, она еще заплакала? Женщины такие вещи чувствуют гораздо лучше… Хотя все это лишь мои догадки и предположения. Возможно, на самом деле все совершенно иначе.
Они оба замолчали и перевели взгляды с охранявшего их безопасность друга на звездное небо. Россыпь сверкающих точек действовала на кузнеца раздражающе. Весь этот блеск и великолепие казались ему совершенно неуместными. Он бы скорей предпочел, чтоб все пространство от горизонта до горизонта было затянуто тучами. По крайней мере, это больше соответствовало бы обстановке и его настроению. Чтоб не видеть этого беспечного сияния, он отполз на свое место, повернулся на бок и крепко зажмурил глаза, желая, чтоб, когда он их откроет, все звезды исчезли.
— Знаешь что еще? — донесся до него совсем тихий шепот Дунгафа.
Ирольцу приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтоб расслышать, что тот пытался ему сказать.
— Он сделал это прежде всего потому, что безумно страшится потерять еще кого-нибудь из нас. Так что не заблуждайся насчет «мы ему как чужие». Он просто ужасно боится, что не справится снова. Вот и все.
На следующее утро, когда они проснулись, Ральдерик уже был полностью готов к продолжению пути, однако все же позволил приготовить завтрак из оставшихся продуктов. Так как Филара, казалось, окончательно отказалась от этих обязанностей, а гном ушел искать «дары природы», кашеварить пришлось Гудрону. Дунгаф вернулся с пустыми руками. Проблема добычи пропитания снова стала очень актуальной. Гном с кузнецом прекрасно понимали, что все это ложилось на их плечи, потому что девушка была просто не в состоянии делать хоть что-нибудь. Большую часть времени она просто лежала или плакала. Хорошо хоть соглашалась есть и самостоятельно ездила верхом. Оба знали, что лазить по кустам в поисках грибов с ягодами Ральдерик тоже не будет. Поэтому юноша с библиотекарем заранее смирились с судьбой.
С тех пор прошла неделя. За это время практически ничего не изменилось. Что бы там Дунгаф ни говорил о том, что все сказанное — лишь его предположение, складывалось впечатление, что он попал в точку. Герцог общался со спутниками на уровне «да» и «нет», большую часть времени вообще молчал. Взгляд у него был холодный и равнодушный. Казалось, что его тяготит общество товарищей. Еще казалось, что он совершенно не испытывает эмоций. Никаких. Однако каждую ночь Ральдерик непременно сидел на посту у костра с мечом, лежавшим рядом на земле, и бдел. В одну из таких ночей Гудрон не выдержал, встал и подошел к другу.
— Послушай, — сказал он, потирая переносицу. — Мы сейчас находимся в поле. Здесь никого нет. Никто на нас не набросится. Поэтому нет никакой необходимости выставлять часовых.
Герцог не удостоил его и взглядом.
— Хорошо, — вздохнул кузнец. — Если ты считаешь, что нужно дежурить, давай будем дежурить. Только ты, давай, пойдешь спать, а я пока посторожу. Ты последний раз вообще когда отдыхал? Если будешь продолжать в том же духе, то надолго тебя не хватит! Щади себя хоть немного! Обещаю, я буду очень бдителен, мимо меня и мышь не пробежит. А потом, когда отдохнешь, опять меня сменишь. Договорились?
— Иди спать, — тихо приказал ему дворянин.
Иролец еще пытался его переубедить, однако больше от гендевца не добился ни слова. Сдался и ушел.
На следующий день, этак часу на четвертом пути, до ушей ехавших впереди мужчин вдруг донеслись неожиданные звуки. Удивленно обернувшись, они увидели, что Филара, сосредоточенно закусив губу и закрепив поводья, пытается что-то подобрать на своем загадочном музыкальном инструменте. Зрелище это было настолько забытым, что даже на лице посуровевшего и отстранившегося Ральдерика мелькнули какие-то человеческие эмоции. Ненадолго впрочем. Девушка, судя по всему, серьезно решила написать длинную и красивую песню. По крайней мере, стала этому посвящать львиную долю своего времени. В процесс сочинительства она ушла с головой, лишь изредка выныривая в эту реальность. Следующий день был ознаменован двумя событиями. Во-первых, Гудрону с Дунгафом не пришлось готовить завтрак: за них это сделала Филара. Медленно, но верно, она возвращалась к привычной жизни. Второе заключалось в том, что, когда песня состояла уже примерно из двадцати с лишним куплетов и вступление обещало скоро завершиться и смениться основным повествованием, путники увидели, как с ближайшего холма спускалось несколько всадников. Следом за ними показались фургончики и телеги, повозки и коровы, снова наездники и снова фургоны. Вся эта процессия ехала неспешно, спокойно и лениво. Со стороны каравана доносились звуки разговоров, смех, мычание, ржание, топот копыт и скрип колес. Женский голос хрипло на непонятном языке тянул несколько заунывную песню, практически наверняка рассказывающую древнюю историю о несчастной любви или трагической гибели народного героя. Ральдерик велел остановиться и стал поджидать незнакомцев, ехавших в том же направлении, что и они.