Таисса вдруг ойкнула: ей на лоб упала капля. Не сбоку, не с моря. С неба.
– Первый дождь, – произнёс Вернон.
– Первый дождь, – эхом отозвалась Таисса. – В моём мире этой весной тоже ещё не было дождя. Только мокрый снег.
Дождь полил сильнее, и Таисса подставила ладонь под острое стаккато капель.
– Наверное, плясать голыми под дождём сейчас было бы чудовищно весело, – задумчиво сказал Вернон.
Таисса прыснула.
– Да уж.
– А хочется?
Она поперхнулась.
– Ни малейшего желания.
– Потом не говори, что я не предлагал, – невозмутимо сказал Вернон.
Он притянул её к себе за пояс плаща.
– Иди сюда.
– Вернон, что ты…
– Шшш… ты же моя невеста, помнишь? Должны же мы… – он коснулся губами её уха, – познакомиться поближе?
– Это всё не по-настоящему.
– Ну да, не по-настоящему. Хочешь сказать, в соборе завтра будем стоять не мы? И торжественный банкет во дворце… как его там? – буду открывать не я? Может, ещё и брачная ночь будет не по-настоящему?
– Кажется, уж это-то мы выяснили наверняка.
– Не скажи, Таисса-переменчивость. Откуда ты знаешь, вдруг моё обаяние способно пробить даже твоё силовое поле? Как тот столб тёмного дыма, который ты выпустила в бункере у Светлых. Кстати, пробовала это повторить?
– Да, но… – Таисса поморщилась, – пока плохо получается. А когда поле стоит на максимальной мощности, я и вовсе чувствую себя комаром.
– Но ты в итоге всё-таки пробила поле, – утвердительно сказал Вернон. – Не на максимальной мощности, но пробила.
– Да. Вчера наконец-то получилось. Дир не сказал тебе?
Вернон покачал головой:
– Я вообще его не видел. Слишком боится моей слепящей ярости, вероятно. Или моих отчаянных глаз, когда я буду умолять его увидеть мою мать хотя бы на пять минут.
– Не будешь. Твоя гордость…
– Стоит куда меньше, чем минута с моей матерью, и ты это знаешь. Знала бы ты, как я выклянчивал у Ника две жалкие встречи… меня спасло только то, что в её драгоценных исследованиях наметился «прорыв».
Таисса вздрогнула.
– Вернон, подумай, какой мир ты выбираешь, – напряжённо сказала она. – Этот мир, где исследования Виктории вот-вот завершатся успехом и внушения через Источник оболванят всех поголовно, или мир, где это невозможно вообще, в принципе? Тут даже думать не о чем. Только в моём мире вы останетесь собой.
– В мире, – тихо-тихо сказал Вернон, – где моя мать мертва.
– Но все остальные живы и сохранили свободную волю и сознание.
– Кроме меня.
Таисса подавила горькую улыбку. Вернон подхватил пальцами её подбородок.
– Куда ни кинь, всюду клин, да, Таисса-дипломатка? – Он провёл пальцем по её щеке. – Ты меня не убедишь. Если бы ты обещала мне долгую жизнь, я бы поколебался, возможно. Но даже с морковкой перед носом я не сумасшедший, Пирс. Я не желаю терять себя. Я знаю, что это значит – стать слабым воспоминанием. Лежать на лабораторном столе у Светлых, закованным в фиксаторы, и ощущать, что твоей прежней жизни не было вовсе. Ты спрашивала, когда меня сломали? – Его голос стал резким. – Тогда.
– Не на войне? – тихо спросила Таисса.
– На войне… – Вернон невесело хмыкнул. – Меня усыпали наградами, ты знаешь? Я не ношу ни одну из них. Эйвен, кстати, не носит тоже.
– Я знаю.
– А твой… Вернон? Он воевал, кстати?
– Да, но… – Таисса помедлила. – Не на фронте, не как ты. За кулисами. Перенаправлял на войну отцовские ресурсы, охотился за теми, кто выступал за массовые убийства Тёмных. Может быть, потому, что ему ничего не нужно было доказывать отцу?
– Или, наоборот, нужно было доказать ему слишком многое.
Таисса ткнулась ему в плечо, закрыв глаза, и почувствовала, как Вернон обнимает её.
– Игра, – тихо сказал он. – Всего лишь игра. Тёмные и Светлые, пешки на доске. Таисса-игрок, у тебя есть план?
Таисса молча покачала головой.
– Никакого?
– Никакого.