Анна не пошевелилась даже тогда, когда Моника зашипела:
— Я превращу твою жизнь в ад.
Теперь Анна искренне рассмеялась.
— Ты уже это сделала.
На щеках Моники выступили алые пятна.
— Ты думаешь, я не знаю, к чему ты ведешь? — Она наклонилась ближе к Анне, схватившись за подлокотник дивана. — Теперь, когда ты убрала со своей дороги маму, ты хочешь избавиться и от меня тоже. У тебя это не выйдет. Я нужна тебе так же, как и ты нужна мне!
— Возможно, когда-то так и было, но сейчас все изменилось. — Злость покинула Анну, и сейчас она смотрела на сестру с жалостью. Она знала Монику лучше, чем та знала себя: как приятно быть жертвой — никто тебя ни в чем не обвинит, и жалость к самой себе согревала, как теплое одеяло в холодную ночь.
— Не надейся, что я и дальше стану оплачивать счета матери.
Анна пожала плечами.
— Делай что хочешь.
Ее безразличие только усилило ярость Моники.
— Я ей ни цента не должна! Что хорошего она мне сделала? Назови хоть что-нибудь, черт возьми!
Анна была шокирована враждебностью Моники. Она всегда предполагала, что ее презрение было связано с желанием держаться подальше от бедной родни. Анна тихо сказала:
— Мама боготворит землю, по которой ты ходишь, знаешь ли ты об этом? — Хотя в данный момент Бетти вряд ли даже узнала бы свою старшую дочь.
— О да, конечно, сейчас боготворит. Но почему же она не защитила меня, когда я была ребенком? Она так же виновата, как и он! Ты не знаешь. Ты не знаешь, что я… — Моника замолчала, издав приглушенный звук. С искаженным лицом она схватила свою чашку и швырнула ее о стенку. Чашка разбилась на мельчайшие осколки. — Господи, ты такая слепая! Ты и Лиз — глупые маленькие ничтожества, страусы, засунувшие голову в песок!
Анна смотрела на Монику и знала, что должна чувствовать сострадание, но она слишком устала и не могла вызвать в себе ничего, кроме отвращения. Ее сестра была права в одном: Анна действительно все это время прятала голову в песок. Все это время она считала, что Моника использовала их мать для того, чтобы манипулировать Анной, но сейчас стало ясно, что дело было не только в этом. Но на самом деле ей уже все равно. Какие бы демоны ни донимали ее сестру, пускай теперь сражается с ними одна.
Приступ гнева Моники прошел. Теперь она сидела и задумчиво смотрела перед собой. Недавняя ярость растаяла, как лопнувший мыльный пузырь. Когда Моника наконец подняла глаза, она, казалось, была почти удивлена, увидев, что Анна все еще здесь.
— Ты не поможешь мне пересесть в мою коляску? — спросила она нарочито высокомерным тоном, показывая дрожащей рукой в направлении инвалидной коляски.
Должно быть, какая-то крупица сострадания все еще оставалась в Анне несмотря ни на что, потому что она вдруг поняла, что направляется к сестре. Не то чтобы ее решимость ослабла, но Моника не смогла отобрать у нее одну вещь: простое человеческое сочувствие.
Она подняла сестру, чтобы пересадить в коляску, и неожиданно потеряла равновесие. Моника закричала, схватившись за сестру. Анна хотела выпрямиться, но они обе упали на ковер. Спустя мгновение Анна смогла выбраться из-под Моники и отползти в сторону. Чувствуя жгучую боль, она посмотрела на свою руку и увидела кровавые царапины, тянувшиеся от локтя до запястья. Испуганная Моника лежала рядом с ней и плакала.
— Ты в порядке? — тяжело дыша спросила Анна.
Казалось, Моника не пострадала. Но она была довольно пьяна, несмотря на то что было всего восемь тридцать утра.
— Прости. Пожалуйста, не злись на меня. — Ее щеки были мокрыми, но на этот раз это не были крокодиловы слезы. — Мне жаль, что я столько всего натворила!
Анна с трудом поднялась на ноги, стараясь не порезаться об осколки чашки, валявшиеся рядом. Затем она посмотрела на сестру.
— Я не злюсь на тебя, — сказала Анна. Когда-то она действительно злилась, но сейчас чувствовала только…
Что она чувствовала? Ничего.
— Я знаю, что отвратительно вела себя по отношению к тебе. Я знаю. — Моника села, ее рот изогнулся в улыбке, на которую было страшно смотреть. С запутанными волосами, свисавшими на плечи, и макияжем, жалко стекающим по щекам, она казалась пародией на женщину, обожаемую миллионами поклонников. Скорее это был портрет Дориана Грея, чем портрет совершенства. — Пожалуйста, не оставляй меня. Умоляю тебя. Я сделаю все, как ты захочешь. Клянусь.
Анна почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки. Моника говорила те же слова, что и их отец после очередной попойки, когда он просил Бетти простить его.