Но самой удивительной была перемена, происшедшая с Моникой. В первый день Анна ожидала, что сестра будет рычать, как тигр в клетке, но та выглядела необыкновенно подавленной. Возможно, это было эффектом от тех лекарств, которые Моника принимала, но она казалась нетрезвой. Скорее слегка навеселе, чем в стельку пьяной. Когда Моника начала говорить о том, что она пьет и как сложно было это бросить, несмотря на то что она знала, до чего это доводит ее и всех окружающих ее людей, было очевидно, что она говорила искренне. Никто не смог бы так убедительно сыграть, даже Моника.
Анна поняла, что злость и негодование в ее сердце время от времени уступают место жалости. Тем не менее она мысленно аплодировала Марку, когда он накинулся на Монику за то, что она винила во всем несчастный случай, и заставил ее признать, что она — алкоголик. Анна не ошиблась в нем: он действительно был единственным человеком во вселенной, которого ее сестра не смогла очаровать.
Сейчас Анна тщательно изучала Монику, едва похожую на ту богиню, увековеченную бесчисленное количество раз в журналах и на кинопостерах. Ее всем известное лицо было без макияжа, а золотисто-каштановые волосы неряшливо собраны сзади в «конский хвост», стянутый обычной резинкой. Одетая в большую на несколько размеров футболку и мешковатые штаны со шнурками, — вещи, в которых Моника и мертвая не показалась бы никому даже у себя дома еще две недели назад, — она напомнила Анне ту Монику-подростка, какой была до того, как сменила фамилию с Винченси на Винсент и стала суперзвездой, известной миллионам людей во всем мире.
Моника не подняла руку и бросила на сестер предупреждающий взгляд, чтобы те и не думали стать добровольцами. Это стало последней каплей. Внезапно Анна вспомнила о всех тех ситуациях, когда она подавляла свои чувства вместе с гордостью для того, чтобы не нарушать спокойствие. По-видимому, ее рука поднялась вверх сама по себе.
— Я буду первой, — произнесла Анна.
Ее сердце забилось в груди с бешеной скоростью, но ее вознаградила теплая ободряющая улыбка, которой одарил ее Марк.
Моника бросила на сестру зловещий взгляд, прежде чем медленно выехать в центр круга. Анна подняла свой стул и поставила его напротив Моники. Дюжину раз прошлой ночью она зачитывала вслух свой список противоречий, репетируя каждую с Лиз для того, чтобы не было видно, что она нервничает, или, что еще хуже, чтобы не струсить. Но, сидя лицом к лицу с Моникой, Анна снова почувствовала страх.
— Это удобное расстояние для вас? — спросила доктор Мидоуз, та симпатичная темноволосая женщина, которая читала им лекцию в самый первый день, в тот день, который, кажется, был в прошлой жизни. Сегодня доктор Мидоуз была соруководителем их группы.
Анна подождала, пока ответит Моника, и вдруг вспомнила, что она тоже должна дать ответ.
— Для меня да, — сказала Анна, думая, что расстояние отсюда до Питсбурга понравилось бы ей еще больше.
Моника едва заметно кивнула.
— Помните, ваша задача не в том, чтобы доказать свою правоту, — сказал Марк, напоминая Анне об инструкциях, которые они вчера получили в группах. — Рассказывайте о том, что случилось с вами, а не с другим членом семьи, и как это на вас повлияло. — Он перевел взгляд на Монику. — У вас будет возможность ответить немного позже, но сейчас я прошу вас только слушать. Хорошо?
— А у меня есть выбор? — вяло съязвила она.
Анна открыла рабочую тетрадь и вытащила листок бумаги с загнутыми уголками, исписанный ее аккуратным красивым почерком. Ее руки были липкими от пота, а голова гудела, как телефонная трубка, слетевшая с рычага. Выражение лица Моники было невероятно унылым; Анна словно вглядывалась в окна длиннющего лимузина, но все, что она могла разглядеть, — это свое собственное отражение.
Она начала с самого последнего случая.
— Когда ты потеряла сознание на полу в ванной и очутилась в клинике, я почувствовала, — Анна пыталась вспомнить нужную фразу, — страх и… и злость, — она запнулась и посмотрела на схему, висевшую на стене, на которой большими печатными буквами были напечатаны в ряд все эмоции, которые она сейчас испытывала: «ЗЛОСТЬ. СТРАХ. БОЛЬ. ВИНА. СТЫД. РАДОСТЬ. ЛЮБОВЬ». Кроме радости, конечно. Анна не видела ни капли радости в том, что ей приходилось рассказывать.
Как ни странно, молчание Моники ей не помогало. Анне в каком-то смысле было бы легче, если бы это был диалог. По крайней мере, она хотя бы знала тогда, чего ей ожидать.