Люана прошла мимо Поля и Стива, наступив узким лакированным ботинком в лужицу на бетонной дорожке. Они последовали за ней, сохраняя дистанцию. После скоропостижной кончины супруга Люана вернулась жить к родителям, в их доме всегда было многолюдно: проникнуть туда для допроса, не переполошив домочадцев и прислугу, даже надеяться нечего. Вдову надо перехватить где-нибудь на стороне, во время прогулки.
Широкая гранитная лестница вела на верхнюю террасу. Там находились памятники государственным мужам, а также Музей славной истории Манокара, Музей прегрешений и наказаний, Музей традиций Манокара. Люана постояла перед новым бронзовым памятником, увековечившим президента Ришсема, потом направилась к Музею традиций.
Трехэтажное туманно-серое здание было одной природы с заполнившим весь мир промозглым дождиком. Оно понемногу растворялось в пасмурной перспективе — в отличие от мокрых желтых деревьев с неуместными для дерева шишками, на сто процентов реальных. С возвышенности открывался вид на панораму Аркатама — столицы Манокара. Тусклый, сверх меры упорядоченный город, выплывший из чьих-то скучных снов. Как и здание музея, размытый осенней хмарью Аркатам имел неважное качество, только деревья здесь и были настоящими.
Госпожу Люану они нашли в маленьком зале на третьем этаже. Одну — служанок она оставила в вестибюле. Зал был посвящен традициям манокарских текстильных предприятий. Люана с откинутой вуалью разглядывала трехмерные снимки, на которых улыбающиеся люди в униформе держали куски разноцветной ткани и, судя по всему, разыгрывали некое представление.
Четвертая вдова президента Ришсема была не старше Поля. Круглое бледное личико с блестящими коричневыми губами и нарисованными в знак траура коричневыми морщинками — на лбу, возле внешних уголков глаз, от крыльев носа к углам губ. В глазах тоска. Поль уже знал, что вдова на Манокаре — существо без будущего. Она не может снова выйти замуж, она должна жить тихо и незаметно. Работа? Женщины здесь не работают. Разве что пойти в служанки — но это участь тех, кто принадлежит к низшим уровням, — либо учительницей или воспитательницей в школу для девочек. Претенденток на школьные вакансии — море: единственный шанс хоть чем-то заняться.
Заметив посторонних, Люана вскинула руку: поскорее опустить вуаль.
— Не закрывайте лицо. — Голос Стива заставил ее замереть. — Люана, мне надо с вами поговорить. Не бойтесь, мы вам ничего не сделаем, но вы должны ответить на мои вопросы.
На ее лице с нелепыми нарисованными морщинками проступил испуг — и что-то еще, странное выражение не то подконтрольного рассудку шока, не то ошеломленного ожидания.
Поль достал парализатор и биосканер. Если верить показаниям прибора, на третьем этаже безлюдно, в прилегающих залах никого нет. В случае чего они смогут исчезнуть отсюда вместе с Люаной, а потом вернуть ее обратно.
— Я отвечу… — прошептала Люана.
Она стала супругой его превосходительства около двух лет назад, как раз когда реформатор Ришсем радикально поменял политический курс и трансформировался в реакционера. Если госпожа Дорина обмолвилась, что он изменился, но никаких разъяснений дать не смогла, только беспомощно и жалко моргала, то Люана обрисовала характер президента куда конкретней. Вспыльчивый, нервный, неуравновешенный. Каким он был раньше, Люана не знала, однако он ее разочаровал: ее с детства учили, что президент Манокара — самый мудрый, самый сильный, самый благородный, наделенный великой властью и над собой, и над другими… Насколько Поль уловил, с властью над собой у Ришсема обстояло хреновей некуда. Он закатывал Люане сентиментальные истерики, в ходе которых объяснял, что она-де его «единственное спасение от этого кошмара» и что теперь он «наконец-то укроется от этого кошмара около чистого сердечка своей младшей жены». Люана решила, что под «этим кошмаром» подразумеваются старшие жены — Дорина, Элана и Мея. Старших жен своего господина она боялась, считая, что те ее со свету сживут, потому что «всегда так бывает».
Допущенных на Манокар инопланетян президент всячески поносил и сокрушался о своей роковой ошибке: мол, нечего было их сюда пускать, от них одни беды. В адрес Тины Хэдис не ругался, только тяжело вздыхал и говорил, что лучше бы ее вообще не было.