И самое страшное заключалось в осознании: эта тренировка была детской. Каллиган даже не пытался меня калечить или ломать. Он просто наглядно продемонстрировал мне мою нулевую точку отсчёта.
Я через силу подтянул ноги и поднял глаза.
Каллиган смотрел на меня сверху вниз. Без насмешки.
— Ты не сдох, — произнёс он.
Я молчал, хватая ртом воздух.
— И не скулил, — добавил капитан. — Не от великого мужества, конечно. Просто кость живая. Молодое тело выдерживает куда больше, чем мнит себе дурная башка.
Он чуть прищурил свой здоровый глаз:
— У тебя башка явно больше тела. Для дворянского отпрыска это редкая дрянь. Обычно всё наоборот.
Я моргнул, вытирая пот со лба.
Каллиган едва заметно усмехнулся углом рта:
— Обычно у барчуков ума на грош, а спеси на сто золотых. У тебя спеси не видать. Это пригодится.
Он развернулся и пошёл к стойкам, убирая учебные мечи.
— Поднимайся. Завтра в это же время.
Я едва вытолкнул из сожжённого горла:
— Завтра?..
— Каждый день, — отрезал Каллиган, не оборачиваясь. — Кроме воскресной обедни. Граф лично так повелел.
Я медленно, опираясь ладонями о чурбан, встал на ноги. Ноги дрожали такой мелкой дрожью, будто были сделаны из сырой соломы.
Каллиган повесил последний учебный меч на крюк. Когда я уже взялся за железную щеколду двери, его голос догнал меня у самого порога:
— Если упадёшь по дороге во дворе — лежи там, где рухнул. Не смей ползти на четвереньках.
Я обернулся.
Капитан смотрел на меня в упор:
— Запомни раз и навсегда, барчук: графский сын не ползает по грязи. Лучше сдохнуть на камнях стоя, чем приползти к порогу на коленях.
В его интонациях не прозвучало ни грамма дешёвого пафоса. Он говорил это сухим, будничным тоном — как формулируют физический закон природы или правило техники безопасности на производстве.
И именно поэтому эти слова въелись в мой разум куда глубже любых рыцарских девизов.
Обратно через замковый двор я шёл медленно. Ужасающе медленно.
Каждый шаг отдавал тупой болью в пояснице и бёдрах. Правая кисть полностью онемела — пальцы с трудом сжимались в кулак. Левое плечо горело открытым пламенем.
Но я шёл прямо. Выпрямив сутулую спину. Не позволяя себе хвататься за стены или деревянные козлы.
Дворянский сын не ползает.
Эта фраза чеканилась в моей голове в такт шагам.
Когда я проходил мимо дымной туши кузницы, молодой подмастерье снова поднял голову от наковальни.
Он увидел мою походку. Увидел дрожащие руки и мертвенную бледность лица.
На секунду наши взгляды опять пересеклись.
Парень ничего не сказал. Лишь едва заметно, скупо качнул головой. Коротко. Буднично.
Так один рабочий человек, отпахавший смену у печи, признаёт труд другого.
Я качнул головой в ответ. И поплёлся дальше.
Винтовая лестница донжона показалась мне адским испытанием, по сравнению с которым оружейная была лишь прелюдией. Каждая каменная ступень требовала отдельного, осознанного усилия воли.
На середине подъёма я вынужден был остановить движение. Стоял, тяжело упёршись лбом в холодную кладку. Дышал. Слушал, как бешено молотит пульс в висках.
Но я не сел на ступеньку. И не опустился на колени.
Преодолел оставшиеся марши сам.
Когда я шагнул через порог своей каморки, сил оставалось ровно на то, чтобы захлопнуть за собой дубовую створку.
После чего я просто рухнул плашмя на соломенный тюфяк лицом вниз.
Тело забила мелкая, неуправляемая судорожная дрожь от перенапряжения.
Через пять минут в комнату вошла Гертруда.
Она взглянула на моё распростёртое тело. Не всплеснула руками. Не запричитала.
Молча и умело стащила с моих ног тяжёлые сапоги Дитриха, расстегнула боковые ремни безрукавки и протёрла моё мокрое лицо прохладной влажной ветошью.
— Болит? — тихо спросила она.
Я выдавил из себя сухой хрип:
— Всё болит.
Старуха коротко усмехнулась:
— Вот и славно. Раз болит — значит, ещё жив.
Я запомнил эту словесную формулу сходу. В ней закладывалась вся суровая философия этого мира.
Когда нянька ушла, притворив дверь, я остался лежать на спине, уставившись в низкий потолок.
Мозг, освободившись от шока нагрузки, начал привычно и холодно анализировать прошедший час.
Сегодня я выяснил свой реальный физический лимит. И определил вектор.
Я не воин по природе. Я никогда не стану природным рубакой вроде Арнольда или мощным копейщиком как Дитрих. Это не мой психотип и не моя генетика.
Но у этого тела есть одно колоссальное преимущество: оно молодое.
Каллиган абсолютно прав. У меня есть время. До момента, когда Марк Дерстен станет полноправным дворянином и получит право на собственный лен или команду, у меня в запасе есть около четырёх лет.
Четыре года, чтобы методом системных, последовательных нагрузок выстроить совершенно другое тело.
Не тело рыцаря-турнирщика. А функциональный, выносливый, неубиваемый инструмент.
Мысли впервые за всё время начали выстраиваться не в панический страх перед смертью, а в чёткую, структурированную систему.
Изометрическая статика.
Постепенный прогресс весов.
Ежедневная системная адаптация.
Без рывков. Без глупого героизма. Без травм.
Через год — удерживать этот проклятый дубовый комель в статической стойке не двадцать секунд, а полторы минуты.
Через два года — уверенно отбивать хотя бы половину быстрых выпадов Каллигана.
Через четыре года — не выглядеть позорным чучелом в реальном боевом строю и уверенно сидеть в седле.
Этого будет более чем достаточно.
Великим фехтовальщиком мне не быть. Но превратить это тело в надёжный механизм для выживания своего разума — я смогу.
Я закрыл глаза.
И последняя чёткая мысль перед погружением в тяжёлый сон прозвучала абсолютно спокойно: завтра — снова оружейная. А потом нужно начинать разбираться с замковой экономикой и книгами Освальда. Иначе я навечно останусь лишь пушечным мясом в чужой игре.