На дворе стоял морозный воздух. Грязь под ногами схватилась тонкой, хрустящей ледяной корочкой.
Я плёлся к донжону предельно медленно. Каждый шаг отзывался тупой гематомой на бедре.
Когда я проходил мимо открытых дверей кузницы, широкоплечий подмастерье снова поднял голову от наковальни. На этот раз он не просто скользнул по мне взглядом.
Он посмотрел на тяжёлый дубовый брус, который я тащил на плече с разрешения Каллигана. Посмотрел на мои сбитые пальцы. И серьёзно, без тени насмешки, скупо наклонил голову.
Я кивнул ему в ответ — так же строго и сухо.
В каморке Гертруда, увидав меня, замерла с полотенцем в руках:
— Пресвятая Дева… Кто это тебя так?
Я опустился на тюфяк. Не упал — именно сел. Это было принципиально.
— Учебная отработка в парах.
Старуха подскочила, расстегнула боковые ремни моей безрукавки и ахнула, увидав огромный лиловый синяк на левом бедре и распухшее запястье.
— Каллиган?! — в её голосе вспыхнула ярость.
— Нет.
— Кто тогда?
Я выждал паузу:
— Винсент. Бастард лорда Тита.
Гертруда резко замерла. Её глаза сузились. Она отлично знала это имя — в замке знали всё о каждом роде.
— Он… переступил меру? Удар был запретным?
Я задумался. Это был важнейший вопрос всей сегодняшней комбинации.
Если я скажу «да» — Гертруда побежит к кастеляну или графу. Поднимется шум. Винсента выдернут на конюшню и отдерут плетьми. Его отца поставят в неловкое положение.
И я формально выиграю этот день.
Но политически я проиграю навсегда. Вся оружейная будет знать: Марк Дерстен не держит удар и бегает жаловаться бабке.
Я качнул головой:
— Нет. Всё было строго по правилам мастера Каллигана.
Гертруда долго всматривалась в моё лицо. Затем сокрушённо качнула головой:
— Тогда терпи, соколик. Терпи.
Она принесла ведро с ледяной водой и мокрую ветошь, принимаясь врачевать мои ссадины.
Я лежал на соломке и разглядывал свои распухшие пальцы.
Сегодня я проиграл разгромно. Публично. Всухую.
И всё же это не было поражением.
Потому что я вычленил главное правило этой игры: настоящая сила в этом мире заключается не в умении махать мечом. Она заключается в праве наносить удар так, чтобы закон был на твоей стороне.
Винсент владел этим ремеслом в совершенстве. Конрад владел им от природы.
Значит, и мне придётся освоить эту науку. Не бить сильнее — бить законнее.
Я провалился в тяжёлый сон под привычный, неумолимый гул кузнечного молота за стенами.
Сегодня его ритм казался мне не просто шумом замка. Это был отсчёт времени до нашего следующего хода.
Глава 7
# Глава 7. Можжевельник и серебро
В тот вечер замковая кузница молчала.
Я осознал это далеко не сразу. Сначала я просто шёл через внутренний двор после очередного тяжёлого часа в оружейной — медленно, бережно переставляя ноги, потому что левое бедро всё ещё ныло тупой гематомой после подлых ударов Винсента, а правая кисть отзывалась режущей болью при попытке сжать пальцы в кулак.
У размытого дождём колодца в глухом западном крыле донжона я остановился, чтобы перевести дыхание, и внезапно погрузился в плотную, необычную тишину.
Это не была абсолютная тишина. В древнем замке никогда не существовало полного безмолвия. Где-то у надвратной башни лениво и глухо брехал сторожевой пёс. На замковой кухне со скрежетом гремели медными котлами. Под навесом конюшни тяжело, надсадно кашлял старый Петер. А сырой январский ветер с тихим свистом скребся в деревянные ставни верхних галерей.
Но молота не было.
Весь день этот тяжёлый, металлический пульс бился снизу, гулко и ритмично, словно у замка Дерстен существовало собственное железное сердце. А теперь сердце остановилось.
Я стоял у колодезного сруба, положив онемевшую ладонь на влажный, покрытый изморозью камень, и смотрел, как в тёмной, глубокой воде на самом дне тускло и зыбко дрожит серое зимнее небо.
Возвращаться в узкую каморку не хотелось категорически.
В большом зале гремели кубками рыцари. В каменных коридорах сновали слуги. Даже в моей собственной комнате на каждом шагу чеканились следы чужого присутствия: привычные узоры Гертрудиных пальцев на одеяле, остывающая миска на сундуке, въедливый, кислый запах лечебных отваров Эльмара.
Здесь, у старого колодца, было пусто. Почти.
— Я так и знала, что найду тебя тут, соколик, — прозвучал сзади знакомый голос.
Я не стал оборачиваться сразу. Голос Гертруды прозвучал тихо, без упрёка и без удивления.
Она стояла у самой стены — грузная, сгорбленная старуха в тёмном суконном платье и потемневшем фартуке. Белый чепец слегка съехал набок, а дыхание было тяжёлым, сбившимся — видно, искала меня по замковым переходам не одну минуту.
Под фартуком она что-то судорожно прятала. Небольшой, круглый предмет, который она прижимала к животу обеими руками.
Я заметил это движение мгновенно. Спрашивать не стал.
Гертруда подошла ближе, встала у колодезного сруба, не садясь на мокрый камень. Сначала долго всматривалась в тёмное нутро колодца, затем перевела взгляд на высящиеся над двором тёмные, закопчённые крыши кухонного корпуса.
— Вечером тут сырость страхолюдная, — тихо роняла она. — Эльмар бы орал на весь замок, увидав тебя без плаща.
— Эльмар орёт всегда, когда не спит, — ответил я, не меняя позы.
— Не всегда, — качнула она головой. — Вот когда он молчит — это куда страшнее.
Она усмехнулась — коротко, сухими губами. И снова погрузилась в молчание.
Я ждал.
Старуха теребила засаленный край фартука, словно забыв, зачем пришла на этот холод. Потом вдруг произнесла совершенно иным, тихим и пронзительным тоном:
— Матильда очень любила этот двор.
Я повернул к ней голову.
Гертруда не смотрела на меня — её взгляд тонул где-то в верхушках голых яблонь у замковой стены.
— Не сам колодец, конечно, — продолжала она. — Тут она редко бывала. Но вот по вечерам… когда всё затихало… любила выйти на галерею. Говаривала всегда: «Знаешь, Гертруда, вечерние камни становятся куда честнее людей».
Она сухо хмыкнула, сама не понимая, радоваться ей этим воспоминаниям или плакать: