Я шёл от приходской школы медленно, бережно прижимая локоть к боку. Правое плечо и левое бедро после утренней каторги у Каллигана ныли тупо, глубоко и непрерывно — ровно так, как выли мышцы каждый раз после двух часов работы с утяжелённым дубовым мечом.
Рыночная площадь, зажатая между ратушей и мрачным фасадом церкви Святого Иакова, жила своим привычным, многоголосым и хаотичным шумом.
Скрипели на поворотах несмазанные дубовые колёса крестьянских возов.
Две бабы в засаленных суконных плащ-палатках наперебой и со звонкой бранью спорили с торговцем из-за куска заплесневелого голландского сыра.
У самой церковной стены мальчишка лет восьми — босой, несмотря на оттепель, в рваном кожухе не по размеру — судорожно удерживал обеими руками плетёную корзину с живыми, зашибленными курами. Одна из птиц истошно вырывалась, хлопая засаленными крыльями прямо ему по лицу, а мальчишка тише воды ругался сквозь сжатые зубы, испуганно косясь на матушку, торговавшую неподалёку сушёной грибной стружкой.
Из распахнутых дверей городской пекарни густыми волнами валил пьянящий, тёплый дух свежевыпеченного ржаного хлеба и горелой соломы.
Раньше — в первые недели после своего пробуждения в этом мире — я проходил через этот рынок быстрым шагом, уткнув подбородок в воротник и почти не глядя по сторонам. То незнакомое, дикое средневековье оглушало меня своей грязью и вонью.
Сегодня я остановился.
Мой разум, переключившийся после вчерашних открытий в режим въедливого аудитора, требовал физической проверки абстрактных цифр.
У северной стороны площади стояла глубокая телега, загруженная доверху пузатыми пеньковыми мешками с яровой рожью. Рядом на двух чурбанах покоился навес из грубого, промасленного полотна, под которым на низком дубовом столике выстроились бронзовые и чугунные гири, запятнанные зелёным окислом.
Торговец зерном оказался мужчиной немолодым — с тяжёлым, иссечённым ветром лицом, широким красным носом, заплывшими глазами и седой, колючей щетиной на массивном подбородке. В этот момент он как раз с усилием затягивал горловину очередного мешка прочной бечевой.
Я подошёл ближе, шагая по хлюпающей грязи.
Торговец поднял голову, заметил моё серое сукно, суконную сумку с восковыми табличками и мгновенно выпрямился.
Он не стал кланяться в грязь — торговцы зерном знали себе цену, но его спина привычно и ощутимо согнулась в пояснице:
— Молодой господин Марк… Доброго здоровья.
— Добрый день, — ровно ответил я, останавливаясь у столика с гирями. — Чьё зерно? Из южных деревень?
Торговец оживился чуть заметно. Простые люди в этих краях всегда любили, когда господа из замка задавали им понятные, хозяйские вопросы, вместо того чтобы просто орать или требовать поборы.
— Из Хольцберга и Клайнфельда зерно, молодой господин, — охотно отозвался он, вытирая засаленные пальцы о фартук. — Рожь в этом году уродилась плотная, зернистая. Сырая только немного — сушильни в Клайнфельде осенью подвели, плахи перегнили. Но хлеб из неё выходит тяжёлый, сытный.
Я кивнул, делая вид, что приглядываюсь к товару, и взял со стола небольшой, с кулак размером, брусок технического воска, который торговец использовал для затирания щелей в мерных вёдрах.
— Сколько просишь за меру зерна? — спросил я.
Он назвал цену. Обычную, розничную городскую цену — четыре серебряных пфеннига и шесть медяков за меру.
Я отсчитал из своего кошелька пару монет и забрал воск:
— Отец вчера за ужином упоминал осенний урожай, — заговорил я промеж делом, небрежно перекладывая восковой брусок из руки в руку. — Говорил, что закрома забиты. Я вот и думаю: замок скупает у вас зерно по такой же высокой цене, как вы держите на рынке, или крестьяне отдают дешевле?
Торговец коротко и суховато фыркнул, качнув седой головой:
— Для кого дешевле, молодой господин? Для нас с крестьянами или для Мастера Освальда?
— А разве есть разница?
Мужик усмехнулся углом рта, но в его заплывших глазах мгновенно блеснула мужицкая хитринка:
— Для замка, молодой господин, у нас всегда всё дёшево. Потому что если замок не купит оптом — зерно в амбарах до весны сгниёт или мыши сожрут.
Сказал это — и тут же спохватился, настороженно прикусив язык. Не ляпнул ли лишнего перед сынком самого графа Конрада?
Но я лишь спокойным, заинтересованным взглядом скользнул по пеньковым мешкам на телеге, всем своим видом показывая полный нейтралитет.
Тогда торговец расслабился и продолжал уже спокойнее, понизив голос до доверительного шёпота:
— Нам за меру ржи из скупщиков Мастера Освальда дают ровно три серебряных и восемь медяков. Ни медяком больше! А потом в городе замок продаёт это же зерно ремесленникам почти за пять пфеннигов.
Три серебряных и восемь медяков.
Я зафиксировал эту цифру в памяти мгновенно, словно выжег калёным железом.
В сводной ведомости Освальда Клемма, которую я вчера лично видел на столе у отца Конрада, закупочная цена ржи по северному округу числилась ровно в четыре серебряных и шестнадцать медяков!
Разница составляла ощутимую сумму на каждую закупленную меру! На сотнях мешков это превращалось в колоссальную сумму.
— Не густо дают, — заметил я, сохраняя невозмутимое лицо.
— Всегда не густо, — вздохнул торговец привычно, возвращаясь к бечеве. — Но у замка — весы, у замка — сухие каменные склады, у замка — стража с копьями. Что тут поделаешь… Против замка не попрёшь.
Он говорил это совершенно без ярости или обиды. Как говорят о затяжном осеннем дожде, о ранних заморозках или о падеже скота. О заведённом порядке вещей, который невозможно изменить смертному человеку.
Я кивнул ему:
— Спасибо за воск.
— Вам спасибо за покупку, молодой господин.
Я пошёл дальше по площади, чувствуя спиной его долгий, задумчивый взгляд. Не подозрительный — скорее довольный тем, что младший баронский сын поговорил с ним без барской спеси, как хозяин с толковым работником.
На юго-западном углу рыночной площади у старой дубовой коновязи возились двое мужчин.
Они ремонтировали развалившееся колесо тяжёлой грузовой телеги. Один из них — дюжий парень в ободранном кожаном фартуке — судорожно удерживал железный обод, а второй ритмично забивал свежий деревянный клин массивным дубовым молотом.