Стук! Стук! Стук!
Я узнал второго мужика сразу. Я видел его несколько дней назад на нижнем хозяйственном дворе замка. Это был один из графских возчиков, регулярно привозивших в донжон дрова и фураж с лесных делянок.
Я подошёл к коновязи и замер в шаге от них.
Возчик тяжело отдулся, вытер рукавом засаленного дублета взмокший, грязный нос и поднял на меня глаза:
— А, господин Марк! Доброго дня вам.
— Здорово, — ответил я. — Далеко ездил на этой колымаге?
— Да уж не близко, — возчик криво усмехнулся, сплюнув густую слюну под ноги. — С Вайсбаха тащился. Вернее… с того, что от этого Вайсбаха после недавнего пожара осталось.
Пожар в лесной деревне Вайсбах случился ещё в начале зимы. Я помнил отрывочные разговоры кухарок и слуг у очага — тогда сгорело с десяток дворов.
— Там совсем всё плохо? — спросил я, разглядывая сломанную ступицу.
— Да уж хорошего мало, — пожал плечами возчик. — Полдеревни в пепел ушло. Народ, понятное дело, на гари сидеть не стал — кто куда подался. Кто к родственникам в город прибился, а кто дальше пошёл.
Он снова взялся за молот, примериваясь к клину.
— Многие в Нидерхольм ушли. Там земли побольше, да и лес рядом — есть из чего избы ставить.
Я опёрся плечом о затёсанный столб коновязи, стараясь выглядеть максимально непринуждённо:
— И много людей туды перебралось?
— Да семей восемь точно! А то и все девять, — возчик всадил молот в дерево. — Я сам туда две недели назад брёвна из замкового леса возил по приказу управляющего. Народу там теперь — как муравьёв в куче. Новые избы ставят, дым над балкой столбцом стоит.
Восемь-девять семей.
Я смотрел, как он ритмично, с оттяжкой забивает клинья в рассохшуюся ступицу.
Точно. Выверено. Без суеты.
— А Нидерхольм сам по себе большой был? — спросил я.
— Да кабы большой… — хмыкнул возчик. — Раньше тесновато там было, два десятка подворий от силы. А сейчас — шум, гам, стройка идёт вовсю, бабы ор поднимают с самого утра, дети бегают. Настоящий выселок образовался.
Он говорил об этом абсолютно легко, без задней мысли. Для него это была простая деревенская новость, обычная хозяйственная суета.
Я записал эти данные на свой внутренний «жёсткий диск».
Двадцать три официальных двора в ведомости Освальда.
Плюс восемь или девять новых семей, активно строящих избы из графского леса.
Итого — минимум тридцать один двор.
А налог Освальд продолжает списывать и подавать Конраду строго за 23 двора.
— Понял, — кивнул я возчику. — Спасибо за разговор.
Мужик снова вытер нос рукавом и усмехнулся:
— Да за что спасибо-то, молодой господин? Обращайтесь, если что по дорогам узнать надо — я всю округу до последнего байрака знаю.
Я пошёл дальше через рынок, огибая мясные ряды, где на крюках висели синие, обветренные туши баранов.
В голове уже абсолютно чётко выстроились два независимых факта:
Первый: официальная численность Нидерхольма — 23 двора.
Второй: реальная численность с учётом вайсбахских погорельцев — не менее 31 двора.
Эти две цифры категорически не складывались в легальную финансовую модель. Восемь неучтённых дворов — это не иголка в стоге сена. Это около двух десятков взрослых работников, сотня мешков зерна и солидный объём натуральной подати, которая проходит мимо графской казны.
У южной стороны рыночной площади, в тени надвратной башни, старик в ободранном овчинном тулупе продавал дублёные овчины, сыромятные ремни и куски солёной воловьей кожи.
Я остановился у его лавки скорее из привычки профессионального аудитора к тройной проверке гипотезы, чем из реальной необходимости.
— Хорошо товар идёт? — спросил я, тронув подушечками пальцев край жёсткой, грубо выделанной овчины.
Старик прищурил единственный зрячий жёлтый глаз, разглядывая моё сукно:
— Когда как, господин… Когда как. Холода отступают — овчина падает в цене. А вот соль да закуп кусаются так, что хоть петлю на шею накидывай.
— Отец за столом говорил, что в этом году соль из южных копей подорожала, — бросил я пробный шар.
Старик мгновенно оживился, словно только и ждал повода выплеснуть накопившуюся желчь:
— А как же ей не дорожать-то, милостивый господин?! Когда Освальдовы люди из замковой канцелярии за каждую бочку засолочной соли уже почти вдвое просят против прошлого года!
И он назвал мне точную цену, по которой замковые писари сбывали государственную соль городским торговцам и ремесленникам.
Я снова ощутил внутри тот самый тихий, сухой, знакомый щелчок.
В сводной ведомости Освальда Клемма цена реализации замковой соли числилась почти на сорок процентов ниже!
То есть Освальд официально списывал соль из графских запасов по заниженной государственной цене, а его агенты сбывали её на рынке по рыночной, завышенной стоимости.
Разница — себе в карман.
Я медленно отпустил край овчины.
Старик всё ещё продолжал ворчать что-то про грабительские пошлины, про замёрзшие тракты и купцов с юга, но я его уже не слушал.
Это было третье системное расхождение.
Не случайная опечатка уставшего писаря.
Не ошибка в расчётах.
Не халатность.
Это была система.
Тщательно продуманная, масштабируемая, выверенная годами схема теневого обналичивания и присвоения графских ресурсов.
Когда я вернулся в замок, сумерки уже окончательно накрыли Штадт-Дерстен.
В каменных коридорах донжона пахло сырым дровяным дымом, сосновой смолой и густым варёным луком из нижних кухонь.
Гертруда что-то заботливо говорила мне за ужином, накладывая в оловянную миску горячую густую кашу с салом. Я отвечал ей невпопад, на автомате, и только спустя пару минут осознал, что она спрашивала меня про сегодняшние занятия у отца Ансельма.
— Всё хорошо, Гертруда, — пробормотал я. — Урок прошёл… с пользой.
Старуха подозрительно посмотрела на моё бледное лицо, но расспрашивать не стала, лишь вздохнула и пододвинула ближе кружку с горячим травяным отваром.
Позже, закрывшись в своей каморке на тяжёлый деревянный засов, я зажёг сальную свечу.