Я молчал, не спуская с него глаз.
— Кухонные разговоры и сплетни дворовых баб крайне редко бывают точными, — продолжал он своим ровным, шелестящим голосом. — Особенно в зимнее время, когда людям от скуки хочется приукрасить любую новость. Слуги слышат одно слово на рынке, повторяют другое у колодца, а в результате получается совершенно дикая история.
— Наверное, — тихо откликнулся я.
Освальд всматривался в моё лицо. Не в черты — он въедливо вглядывался прямо в мои зрачки. Так опытный лекарь проверяет температуру у больного лихорадкой.
— Вы начали проявлять интерес к хозяйственным делам баронства, молодой господин? — спросил он мягко.
— Иногда. Когда есть время между школой и оружейной.
— Это очень хорошо, — кивнул Освальд с искренним, казалось бы, одобрением. — Молодому дворянину весьма полезно понимать, как устроена хозяйственная жизнь земель его родителя. Без понимания счетов трудно быть хорошим правителем.
Ни единой фальшивой интонации. Ни одного сбоя в дыхании.
Я искренне восхитился этим человеком. Если бы я лично не видел той микроскопической, оцепенелой паузы, которая сковала его лицо во время ужина при слове «налог», я бы сейчас безоговорочно поверил каждому его слову.
Именно поэтому высококлассные, системные казнокрады живут долго и дослуживаются до седин. Они не паникуют. Они создают иллюзию порядка.
Где-то далеко внизу с тяжёлым гулом хлопнула внешняя дверь хозяйственного корпуса.
Освальд чуть повернул ухо на этот звук и снова перевёл свои серые глаза на меня.
— Цифры, молодой господин Марк, — проговорил он тонким, назидательным тоном учителя, — вещь крайне капризная и гибкая. Особенно в зимний период. Различные деревни и выселки у нас принято считать абсолютно по-разному. Старосты одних округов пишут в отчётах количество полных дворов. Другие берут за основу число дымов и реальных очагов. Третьи включают в списки временных наёмных работников и батраков, а четвёртые — категорически их игнорируют.
Он говорил спокойно, размеренно, почти устало.
— В том же Нидерхольме сейчас действительно находится больше людей, чем было прошлым летом, — продолжал Освальд, чуть поглаживая пальцами сургучную печать на свитке. — После того печального пожара в Вайсбахе несколько семей нашли там временный приют. Наверное, именно оттуда и поползли эти глупые слухи среди кухарок о «повышении налогов».
Я смотрел на него молча, сохраняя выражение наивного, слегка уставшего внимания.
— Господин граф Конрад категорически не любит путаницы в финансовых ведомостях, — произнёс он наконец с глубоким вздохом. — И я, признаться, тоже её не люблю. Порядок в книгах — это покой в баронстве.
Ложь высокопрофессионального чиновника никогда не выглядит как агрессивная ложь. Она всегда выглядит как простая забота о порядке.
— А когда у нас обычно пересчитывают дворы и очаги в официальных книгах, Мастер Освальд? — спросил я.
Управляющий ответил моментально, без единой доли секунды на раздумье:
— Традиционно — строго после осенней жатвы, молодой господин.
— Почему именно тогда?
— Потому что летом людской поток крайне нестабилен, Марк. Люди приходят на сезонные работы, уходят на выселки, нанимаются на стройки. А вот зимой, когда выселки заносит снегом, проводить полный кадастровый учёт куда проще и надёжнее.
— Но ведь главный налог графство собирает тоже зимой?
— Совершенно верно, — улыбнулся Освальд.
— Тогда получается… что новые семьи, пришедшие с Вайсбаха, пока не вписаны в книги и не платят прямой налог в графскую казну?
Управляющий усмехнулся легко, естественным движением человека, снисходительно разъясняющего глупости юнцу:
— Иногда они платят напрямую хозяину того двора, у которого временно пустили постой. Иногда отрабатывают проживание на расчистке леса. А иногда и вовсе уходят обратно до наступления весны. Такие плавающие вещи крайне трудно учитывать в главных ведомостях без риска создать путаницу.
Я понимающе и глубоко кивнул. С таким видом, будто его объяснение полностью уложилось в моей голове.
— Понятно… — протянул я.
И именно в этот момент Освальд Клемм едва заметно, на пару миллиметров расслабил свои напряжённые суконные плечи.
Это микроскопическое движение сказало моему разуму куда больше любых слов. Это был не страх. Это было глубокое, физиологическое облегчение.
Управляющий шёл на эту лестницу готовым к тяжёлому, скрупулёзному разбору. А получил обычный детский разговор. Осторожный. Наивный. Полностью управляемый.
— Я просто очень люблю цифры, Мастер Освальд, — тихо проговорил я.
Освальд тихо и коротко усмехнулся:
— Это весьма редкое и странное качество для благородного дворянина, молодой господин.
— Для хорошего управляющего, наверное, тоже?
На лестнице моментально установилась абсолютная, звонкая тишина. Даже снизу, из большого зала, больше не долетало ни единого звука.
Освальд Клемм замер. Его серые глаза сжались в две узкие, ледяные щёлки. Он смотрел на меня очень долго, не мигая, словно пытаясь заново пересчитать всю конструкцию этой беседы.
Затем он медленно, тяжеловесно наклонил голову:
— Совершенно верно, Марк… Особенно для хорошего управляющего.
Он выговорил это спокойно. Но теперь в его шелестящем голосе прорезалась совершенно иная нота. Не паника. Не суетливая защита. А суровая, холодная оценка равного соперника.
В этот момент Освальд Клемм впервые за весь этот месяц окончательно перестал видеть передо мной болезненного, слабого подростка.
— Вам искренне стоит побольше отдыхать после упражнений у мастера Каллигана, — проговорил управляющий, слегка меняя позицию и перехватывая пергаментный свиток. — Вид у вас сегодня крайне усталый и бледный.
— У меня всегда усталый вид после его дубового меча, — ответил я, опираясь о стену.
— Это хороший знак, — ровно произнёс Освальд. — Железо и дуб формируют характер.
Я чуть пожал левым плечом, и оно суставом отозвалось тупой, глубокой болью.
Освальд заметил этот микросигнал моментально.
— Доброй ночи вам, молодой господин Марк, — произнёс он наконец, сделав аккуратный шаг назад и вниз по ступеням.
— Доброй ночи, Мастер Освальд.