Несколько секунд в низкой ротонде стояла гулкая, абсолютная тишина. Снаружи, за толстыми стенами башни, тоскливо выл январский ветер, перебирая сухие ветви яблоневого сада.
Затем я медленно выдвинул выдвижной ящик дубового стола и извлёк на свет тетрадь.
Небольшую. Без золотого тиснения или дорогого кожаного оклада. Обычную тетрадь из серого, дешёвого пергамента, слегка потемневшую от пыли и частых прикосновений моих пальцев.
Я положил её на чистую столешницу ровно посередине — прямо между мной и управляющим. Не стал двигать её к его локтям. Не стал хлопать ладонью. Просто положил.
Освальд скользнул серым взглядом по серой обложке, а затем перевёл глаза на моё лицо.
— Дорогой Мастер Освальд… — заговорил я тихо, почти шёпотом, словно делился давней школьной тайной. — Сколько лет вы ведёте книги и управляете всеми землями моего отца? Пятнадцать?
— Семнадцать лет и четыре месяца, молодой господин, — поправил он без колебаний.
— Семнадцать лет… — я понимающе наклонил голову. — Я тогда ещё даже не появился на этот свет. А вы уже ходили по этим коридорам с перьями, знали цену каждому мешку зерна и каждой подкове в кузнице.
Освальд молчал, превратившись в слух.
— Отец вам полностью доверяет, — продолжал я, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — Братья считают вас бессменным замковым инвентарём. Можно сказать, вы стали почти членом семьи Дерстенов. Негласным, но абсолютно незаменимым.
Его бескровное лицо не вздрогнуло ни единым мускулом. Только серые зрачки в глубине глазных впадин едва заметно сжались, превратившись в две ледяные точки.
— Я всего лишь честно служу вашему дому, молодой господин, — ровно отчеканил он.
— Безусловно, — согласился я и лёгким касанием пальца подвинул тетрадь ближе к его рукам. — Именно поэтому я хочу, чтобы вы лично взглянули на эти записи.
Освальд помедлил долю секунды, затем вытянул руку и взял тетрадь.
Его длинные пальцы суховато прошлись по шершавому пергаменту. Он раскрыл первую страницу. Перевернул. Затем вторую. Третью.
Нидерхольм. Закупочные цены на яровую рожь. Списания замковой соли. Дорожные сборы на южном выселке. Реальная стоимость дубового леса для вайсбахских погорельцев.
Колонка за колонкой. Сводка за сводкой.
В этой тетради не было эмоциональных обвинений или ученических проклятий. В ней содержалась сухая, жестокая, математически безупречная арифметика теневых финансовых потоков графства за последние три года.
Я разложил его систему с холодной, почти хирургической точностью, вскрывая слой за слоем: разница между тем, что реальные крестьяне отдавали старостам на местах, и тем, что в конечном итоге попадало на пергаменты главных книг в канцелярии.
Я не смотрел на Освальда. Я разглядывал пламя свечи. Оно тихо трещало, вытягивалось тонкой иглой вверх, плавило жёлтый воск и снова оседало под порывом сквозняка.
— Это очень маленькие и скромные цифры, Освальд, — проговорил я спокойным, будничным тоном. — Каждая из них по отдельности — полная ерунда. Подумаешь, пара неучтённых мешков зерна с выселка. Подумаешь, сорок медяков разницы на бочке соли. Ни один барон в Империи не станет пачкать руки и разбираться в такой мышиной возне.
Страницы пергамента тихо и сухо шуршали под его ногтями.
— Но маленькие цифры, Освальд… они обладают удивительным свойством. Как крошечные горные ручейки, в конце своего пути они сливаются в единую, очень широкую и полноводную реку. Полноводную реку, которая ежедневно питает вас. Очень сытно и надёжно питает.
Я выждал короткую паузу, давая словам опуститься на дно его сознания.
— И, смею предположить, питает не только вас одного.
Освальд дочитал последнюю итоговую страницу. Медленно и аккуратно закрыл тетрадь. Положил её обратно на дубовый стол. Не слишком быстро, чтобы не показать суеты, но и не слишком медленно, чтобы не выказать искусственной выдержки.
Затем поднял глаза и посмотрел мне прямо в лицо.
— Это колоссальный и редчайший труд, молодой господин Марк, — проговорил он. Голос управляющего прозвучал суховато, абсолютно спокойно, и в нём впервые прорезалась нотка искреннего, глубокого профессионального уважения. — Вы проделали работу, на которую в нашем графстве не способен больше ни один человек.
Я скупо склонил голову:
— Ваша профессиональная оценка весьма ценна для меня, Мастер Освальд.
— Я также не мог не заметить, — продолжал он, слегка расправив суконные плечи, — что я сижу сейчас здесь, в сухом скриптории, а не вишу на дыбе в подвале у кастеляна Шонборна. А это значит только одно: вы чего-то хотите от меня. Лично.
На моих губах вспыхнула едва заметная, холодная улыбка.
— Вы чертовски быстро схватываете самую суть вещей, Освальд. Именно эту оперативность мышления я всегда в вас и ценил.
Управляющий тяжело откинулся на резную спинку дубового стула. Его узкие ладони легли на столешницу — ровно, параллельно друг другу. Но он больше не переплетал пальцы в замки и не делал вид, что учит барчука жизни.
— В таком случае — говорите прямо, молодой господин. Без иносказаний.
— Я человек сугубо учёный, Освальд, — произнёс я, слегка наклонившись вперёд над свечой. — Или, по крайней мере, я искренне пытаюсь им стать в этих сырых стенах. У меня есть свои собственные изыскания. Практические опыты. Наблюдения. И для этих опытов мне в самое ближайшее время потребуются вещи, которых нет и никогда не было на складах у Шонборна или в закромах у кухарок.
Освальд слушал, не меняя выражения лица.
— Пергамент высшего качества, — перечислял я, загибая тонкие пальцы. — Точные измерительные инструменты из бронзы. Латинские книги по естествознанию и механике. Редкие минеральные соли. Чистое аптекарское стекло. А главное — регулярные и негласные услуги заезжих купцов из Кёльна и Гамбурга.
— Всё это стоит весьма солидных денег, Марк, — ровно заметил Клемм.
— Совершенно верно.
— Какова ваша цифра?
— Половина.
Освальд не стал переспрашивать или наигранно вытаращивать глаза. И это стало его первым настоящим знаком признания меня как равного партнёра. Он моментально понял масштаб и физическую суть предъявленного требования.
— Половина от всего объёма, что течёт по вашей реке, — уточнил я, глядя ему прямо в зрачки.
Управляющий опустил глаза на серую тетрадь. Он не стал раскрывать её заново. Он начал считать в уме. Быстро, привычно, с точностью человека, держащего в голове всю теневую бухгалтерию баронства.