— Это выйдет около пятисот золотых гульденов в год, — произнёс он спустя десять секунд.
— Примерно так, — подтвердил я. — Плюс-минус полсотни в зависимости от урожая.
— Чертовски огромная сумма для пятнадцатилетнего мальчика, запертого в северном замке.
— Мелочь из вашего кошелька меня бы категорически не устроила, Освальд. Я не занимаюсь вымогательством медяков.
Клемм снова поднял взгляд:
— Пятьсот золотых гульденов в год вас устроят?
— Пятьсот гульденов в форме монет, товаров и редких материалов меня полностью устроят.
Свеча тихо треснула, выпустив синеватый язычок чада. Где-то далеко внизу, у подножия башни, прошёл ночной дозор — их тяжёлые окованные сапоги простучали по камням и затихли в глуши переходов.
Освальд молчал долго. Не меньше двух минут. Затем ровно произнёс:
— Я в этой системе не один.
Это было высказано не как жалобная попытка оправдаться и не как просьба о снисхождении. Это была сухая, технологическая информация.
Я понимающе кивнул:
— Я знаю.
— Вы не можете знать всей глубины, Марк, — качнул он седеющей головой. — Там завязаны старосты трёх ключевых округов. Там завязан младший писарь епископской канцелярии, закрывающий глаза на дорожные сборы. Там сидит помощник кастеляна, списавший прошлым летом две тонны лесного железа как ржавчину. Если я резко урежу их долю — цепочка лопнет.
— Я прекрасно это понимаю, Освальд, — ответил я, опираясь подбородком на руку. — Но меня категорически не интересуют ваши внутренние взаиморасчёты с мелкой сошкой. Как вы устроите перераспределение внутри своей сети — это исключительно ваша профессиональная забота. Меня интересует только ровный поток моей половины.
Освальд разглядывал меня так, будто впервые за этот вечер пытался разглядеть не мой интеллект, а моё реальное физическое тело.
Тонкие, бледные кисти рук с ссадинами от дубового меча. Болезненная, юношеская худоба. Свежий, багровый рубец у левого виска от падения с яблони. Обычный, слабый подросток пятнадцати лет.
И эта серая тетрадь, лежащая между нами как заряженная бомба.
— Вы невероятно молоды, молодой господин Марк… — тихо шепнул он, и в его голосе прорезалась едва уловимая горечь. — И пугающе развиты не по годам.
— Я знаю, Освальд, — ответил я и с лёгким сухим треском коснулся ногтем обложки тетради. — Но цифры в этой тетради абсолютно настоящие. И если она попадёт на стол к моему отцу вместе с моими комментариями… Конрад не станет разбираться в тонкостях бухгалтерского учёта. Он просто повесит всех участников списка на надвратной галерее.
Освальд Клемм медленно, тяжело выдохнул через нос. Едва слышный, свистящий звук.
— Если объёмы списания зерна и соли изменятся слишком резко, — проговорил он, возвращаясь к делу, — это непременно привлечёт внимание кастеляна или самого графа.
— Именно поэтому, Освальд, вы нужны мне абсолютно живым, спокойным, сытым и находящимся строго на своём месте, — ответил я с искренней улыбкой. — Если бы я хотел вашей смерти — я бы отдал тетрадь Конраду ещё вчера за ужином. Но мне нужен не ваш труп на виселице. Мне нужен сильный, работающий на меня управляющий.
Впервые за всю эту встречу лицо Мастера Освальда Клемма изменилось по-настоящему. Не улыбка. Но нечто невероятно близкое к ней — сухой, едва заметный прищур умного человека, оценившего безупречную логику своего оппонента.
— Весьма разумный и взрослый подход, — проговорил он.
— Я очень стараюсь оправдать ваши ожидания.
— Когда вам понадобятся первые ресурсы и деньги?
— Скоро. Но без суеты и суматохи. Мне не нужны мешки с золотыми монетами, сгруженные у дверей моей каморки на показ слугам. Мне нужны возможности. Мне нужен открытый кредит у городских купцов и беспрепятственный доступ к ресурсам замковой кузницы Куно.
Освальд весомо наклонил голову. Теперь он больше не сидел как обвиняемый на допросе или казнокрад перед эшафотом. Он сидел как крупный деловой партнёр, только что заключивший тяжёлую, неприятную, но абсолютно понятную и прозрачную сделку.
И это было в тысячу раз лучше. Потому что униженный, загнанный в угол человек начинает мстить при первой же возможности. А системный партнёр, включённый в новую схему — садится и начинает считать риски.
— Я подготовлю первые средства и открою счёт у гамбургского купца на рынке, — произнёс Клемм, выпрямляя спину. — Но делать это придётся частями. Небольшими траншами под видом закупа материалов для ремонта крыши донжона.
— Разумеется, — кивнул я. — Конспирация — залог нашей общей долговечной работы.
— И, полагаю… — Освальд скользнул взглядом по серой тетради, — ваши глубокие научные изыскания потребуют абсолютной тишины от канцелярии?
— Очень часто, Освальд. Вы будете моим официальным прикрытием перед отцом и братьями, если у них возникнут вопросы, почему младший сын проводит столько времени в кузнице или заказывает странные колбы у аптекарей.
Управляющий медленно поднялся со стула. Забрал со стола свои канторские бумаги, аккуратно прижав их локтем к боку. Ни разу больше он не попытался протянуть руку к тетради.
У самой дубовой двери он на секунду замер и повернул ко мне свою сухую, седеющую голову.
— А тетрадь? — спросил он тихо.
— Тетрадь останется лежать в моём надёжном тайнике, — ровно ответил я.
Пауза.
— На тот редкий случай, если мои научные изыскания внезапно прервутся по какой-то случайной или печальной причине, — добавил я.
Освальд Клемм оценил этот ход без малейшей обиды.
— Весьма мудрая и профессиональная предосторожность, молодой господин, — произнёс он с глубоким уважением.
— Я учусь у лучших специалистов этого замка, Освальд.
Управляющий в последний раз всмотрелся в моё лицо — долго, внимательно, словно окончательно запечатлевал в памяти образ своего нового настоящего хозяина.
— Доброй ночи вам, молодой господин Марк.
— Доброй ночи, Мастер Освальд.
Дверь канцелярии закрылась за ним с тихим, мягким щелчком защёлки.
Я остался в скриптории абсолютно один. Сальная свеча на углу стола почти догорела — язычок пламени плавал в жидком, прозрачном сале, бросая длинные, дёргающиеся тени на каменные своды потолка.
Серая тетрадь продолжала спокойно лежать на дубовых досках. Словно в ней были записаны не чужие преступления и смертные приговоры, а простые школьные задачи по арифметике.