Я взял тетрадь со стола, поднялся с табурета и аккуратно задвинул её в глубокую, сухую щель за дубовой обшивкой стены у самого пола — ровно туда, где уже покоилось опечатанное письмо графини Матильды.
Щепа встала на место без единого звука.
Снаружи за закрытыми ставнями Северной башни ледяной январский ветер с тихим свистом тёрся о камни кладки.
Чёрная река замковой экономики продолжала течь по своим скрытым каналам.
Только с сегодняшней ночи её главное русло поворачивало строго в мою сторону.
Глава 14
# Ночной сговор
Освальд Клемм покинул замок Дерстен через тесную Нижнюю калитку — узкий каменный лаз в толще стены, выходивший к речному наволоку и купеческим складам нижнего посада.
Косогор у подножия стены давно почернел от золы и сажи. Под подкованными сапогами хрустел ледяной наст. Сырой ветер с реки нёс дух ила, пропревшей соломы и близкого печного дыма.
Освальд шёл быстро, но не торопясь. Человек его положения, суетливо бегущий ночью по посаду, воротником прикрывая лицо, всегда выглядит виноватым.
Он нёс эту тяжесть третий день подряд. С той самой секунды за вечерним столом в большом зале донжона.
«Тогда странно…»
Голос пятнадцатилетнего мальчишки прозвучал тогда удивительно спокойно. Почти рассеянно, словно подросток подхватил незначащий разговор про погоду или урожай.
Именно этот ледяной, неестественный покой Освальд помнил хуже всего. Не угрозу, не цифры по Нидерхольму — именно покой.
Вчерашний разговор в скриптории лишь подтвердил то, что управляющий интуитивно понял ещё за графским столом: барчук Марк Дерстен насквозь видел его теневую финансовую схему, выстраиваемую годами. Видел её полностью, в деталях, с коэффициентами списания и дельтами цен. И видел её совершенно один.
Не донос завистливого вассала. Не проверка Конрада. Не ревизор из аббатства.
Худой, болезненный пятнадцатилетний мальчишка с серой пергаментной тетрадью в руке.
Семнадцать лет Освальд был единственным настоящим мозгом этого баронства. Конрад умел воевать, Арнольд — пить и драться, Дитрих учился командовать копьём. Но только Освальд знал цену каждой подкове и каждому мешку ржи в этих землях. И теперь появился человек, прочитавший его мысли, как открытую страницу Псалтири.
Освальд свернул в проулок между складами гильдии. Впереди тускло светилось окно на втором этаже старого фахверкового дома — постоянное место их встреч.
Дом был построен ещё при деде Конрада: каменный цоколь снизу, дубовый верх с глиняной обмазкой. Днём здесь купцы хранили тюки шерсти, бочки соли, дублёные овчины. Ночью склад пустовал, опечатанный замком гильдии.
Освальд постучал условным стуком — два коротких удара, пауза, резкий щелчок. Засов отжали почти моментально.
Внутри пахло свечным салом, пропревшей шерстью, дешёвым вином. Комната наверху отличалась чисто функциональной скудостью: дубовый стол, иссечённый ножами, два чурбана, глиняный кувшин, три оловянных кубка.
Они собирались здесь не в первый раз. За семь лет эта комната видела немало расчётов и тихих договорённостей.
Цайдлер — грузный старик с лицом, иссечённым оспинами, старшина купеческой гильдии, контролировавший сбыт замковой соли и неучтённого зерна.
Ульрих — худой, нервный младший казначей канцелярии, отвечавший за списание леса и фуража, с вечно бегающим взглядом.
Третий терялся в тени у очага — молчаливый человек в сером плаще без знаков различия, связной с контрабандистами южного тракта.
Освальд закрыл дверь на задвижку, снял перчатки, сел на свободный чурбан.
Никто не стал спрашивать о погоде или дозорах.
Седой Цайдлер поднял тяжёлые веки:
— Ну?
— Барский сын. Младший, — сказал Освальд. — Он знает. Всё знает.
Тишина длилась один тяжёлый вдох.
Ульрих подался вперёд, задев кувшин:
— Кто сказал?! Кто из наших слил информацию?!
— Никто, — ровно ответил Освальд. — У него на руках тетрадь. Полная сводка по деревням, закупкам ржи, солевой дельте, дорожным сборам. Он сложил весь наш баланс сам.
Массивная челюсть Цайдлера едва заметно дёрнулась.
— Откуда у пятнадцатилетнего мальчишки такие цифры?! — заговорил Ульрих, срываясь на фальцет. — Он же месяц назад из каморки не вылезал! Кто-то из канцелярии носил ему дневники?!
— Нет, — отрезал Освальд. — Он работал один. Слушал кухарок у колодца, ходил по рынку, сводил коэффициенты усушки. У него феноменальный, пугающий ум.
— Сколько ему? — спросил Цайдлер.
— Пятнадцать. В конце осени было.
— Проклятый сопляк… — сплюнул Ульрих в темноту угла.
— И чего он хочет? — спросил старик.
— Пятьсот золотых гульденов в год, — выговорил Освальд. — Или половину нашей теневой маржи.
Ульрих коротко и безрадостно расхохотался:
— Половину?! Щенок! Наглый барский щенок!
— Нет, — тихо возразил Освальд, глядя ему в глаза. — Не щенок, Ульрих. Категорически не щенок.
Комната погрузилась в звенящее молчание. Где-то внизу от порыва ветра хлопнула ставня.
Освальд смотрел на глубокую трещину в столешнице, вспоминая вчерашний вечер — тонкие пальцы Марка на серой обложке.
— Что он сказал тебе дословно? — спросил Цайдлер.
— «Меня не интересуют ваши внутренние расчёты с сошкой. Меня интересует строго река».
— Умный ублюдок, — прошептал Ульрих.
— Да, — подтвердил Освальд. Это признание далось ему легче, чем он ожидал сам от себя, потому что было чистейшей правдой. Марк Дерстен обладал редчайшей формой практического разума, который не ищет правых и виноватых, а сразу забирает под контроль ключевые узлы управления.
Цайдлер молча считал, шевеля губами — так же, как делал это сорок лет на гильдейских собраниях.
— Раз он пришёл не к отцу, — сказал он наконец, — значит, хочет зарабатывать, а не ломать систему. Понимает: сдай он нас Конраду — хозяйство встанет, а сам не получит ни медяка.
— На данном этапе, — уточнил Освальд.
— Именно! — вскинулся Ульрих. — А через год, когда в нём проснётся дворянская честь или страх перед исповедью у отца Ансельма? Когда он захочет подмять весь замок, выбив табуретку из-под братьев? Да он нас всех на галерее повесит раньше, чем у него борода вырастет!