Никто не стал спорить. Это тоже было правдой.
Человек, отдавший шантажисту половину дохода, становится не партнёром, а рабом. А раб ждёт момента всадить нож в спину хозяина.
Освальд ощутил тяжёлую усталость под рёбрами. Не страх перед виселицей — глубокую, высасывающую силы усталость.
Семнадцать лет их схема работала как безупречный механизм. Без жадности, без крови, без внимания стражи. Каждый строил избы, учил детей, покупал землю.
И теперь всё это зависело от настроения подростка, месяц назад не способного удержать ложку.
— Решать нужно сейчас, — сказал Ульрих, понижая голос до шёпота. — Пока он не сделал копию тетради.
Цайдлер поднял тяжёлые глаза:
— Да.
Человек в сером капюшоне молча кивнул. На его поясе под плащом едва слышно звякнуло железо.
Никакого спора. Просто прагматичное решение товарищества, устраняющего помеху.
Мальчик с математическим складом ума и тетрадью компромата был опаснее любого императорского ревизора. Ревизора можно откупить или обмануть. А эту голову, уже научившуюся видеть невидимые связи, — нельзя.
— Сделать аккуратно, — сказал Освальд. — Без ниток к замку. Не в стенах донжона. Граф после первых же подозрений перевернёт весь замок и повесит всех, кто умеет писать.
— Само собой, — кивнул Цайдлер. — Обыски в канцелярии нам ни к чему.
— Несчастный случай? — спросил Ульрих.
— Парень калека, — ответил старик. — Нога прихрамывает, кисть меч почти не держит. Лошадь понесёт на обрыве, сорвётся с кручи, схватит горячку на морозе. Или лесные бродяги из Вайсбаха прижмут у старых складов.
Освальд больше не слушал детали. Не потому, что было противно, — просто способ уже ничего не менял. Колесо было запущено.
Он поднялся первым:
— Держите меня в стороне от исполнения. Я ничего не знаю и ни в чём не участвую.
— Ты сделал свою часть, Клемм, — сказал Цайдлер. — Указал на течь. Дальше сами.
Освальд натянул перчатки, поправил плащ и вышел, спустившись по скрипучей лестнице.
На улице было холоднее, чем час назад. Освальд возвращался той же дорогой, мимо тёмных купеческих амбаров.
«А правда, отец, что молодой господин Марк теперь читает по-латыни и поправляет капеллана Ансельма?»
Вопрос его дочери Лины всплыл в памяти без спроса. Тринадцатилетняя девчушка с льняными волосами никогда не спрашивала про замковых господ. Слухи о преображении младшего сына графа уже расползались по посаду, превращаясь в полусказочную легенду о выжившем калеке.
Освальд не сбавил шага. Плотнее запахнул плащ и поднялся по косогору к Северной калитке.
Замок Дерстен высился над посадом чёрной молчаливой тушей. Там спали Конрад, Арнольд, Дитрих и сам Марк.
Чёрная река замковой экономики продолжала течь по своим каналам.
И останавливать её никто не собирался.
Глава 15
# Глава 15. Уличная арифметика
К полудню ледяной январский снег на улицах посада почти сошёл.
От него остались только серые, рыхлые, ноздреватые полосы вдоль сточных канав да под северными каменными стенами купеческих складов — там, куда скупое зимнее солнце не добиралось даже в самые ясные часы дня.
Штадт-Дерстен пах слякотью, мокрой гнилой соломой, печным дымом и свежим лошадиным навозом. Из-под тяжёлых дубовых колёс крестьянских телег во все стороны текла и брызгала грязная, маслянистая талая вода.
Я шёл от приходской школы к родному замку привычной, тысячу раз выверенной дорогой.
Псалтирь и восковые таблички тихо похлопывали в кожаной сумочке под полами суконного плаща. Правое плечо и предплечье после утренней каторги у Каллигана ныли тупой, глубокой, непрерывной болью — организму это было уже почти привычно. Капитан сегодня снова заставлял меня держать утяжелённый дубовый меч на вытянутой руке над каменным полом.
Тридцать семь секунд.
На тридцать восьмой секунде кисть неудержимо дрогнула, и клинок со стуком опустился.
— Лучше, — буркнул Каллиган, не меняя сурового выражения лица.
Для старого наёмника это равнялось высшей похвале.
Улица у таверны «Святой Бруно» сегодня шумела куда громче обычного.
У дубовой коновязи стояли две заляпанные грязью торговые телеги. Из настежь распахнутой двери заведения густыми волнами тянуло пережаренным луком, жирным бараньим бульоном и забродившим пивным суслом. Кто-то в глубине помещения хохотал — громко, хрипло, пьяно.
Я уже почти прошёл мимо широкого крыльца, когда справа, из узкого неосвещённого переулка между суконными складами, вышли люди.
Не выбежали. Не выскочили с диким криком. Именно вышли.
Быстро, собранно, с той особенной тяжёлой естественностью движения, которая совершенно не свойственна случайным посадским прохожим.
Первый удар я даже не успел толком разглядеть — лишь почувствовал мощный, глухой толчок в правое плечо. Меня крутануло вокруг оси, каблук сапога беспомощно поехал по грязной наледи.
Второй человек уже грамотно заходил сбоку, перекрывая мне путь к открытой улице.
Я инстинктивно успел дёрнуть короткий поясной нож из-за пояса.
Чья-то тяжёлая, жёсткая рука на взлёте снизу впечаталась прямо по моей запястной кости.
Хруст!
Острая боль прожгла руку от пальцев до локтя. Нож выскользнул и со всплеском упал в грязевую кашу под ногами.
— Держи его! — короткий, злой, командный шёпот.
И сразу же — тяжёлый, короткий удар под дых.
Воздух с сипом вышибло из моих лёгких.
Я согнулся пополам, судорожно пытаясь сделать хоть один вдох.
Пятеро.
Мой разум, переключившийся в режим первичного аудита угрозы, зафиксировал это число отдельно, абсолютно холодно и отстранённо.
Пятеро. Не пьяные. Работают слаженно, без суеты, коротко переглядываясь.
Один жёстко хватал меня за ворот суконного плаща сзади, фиксируя тело, второй наотмашь ударил кованым кулаком в висок. Мир вокруг качнулся и поплыл.
Тело дёрнулось само — не осознанной мыслью, а вбитой мышечной памятью последних недель. Каллиган на тренировках снова и снова вдалбливал одно и то же: не падать прямо назад, уходить корпусом в сторону, прикрывать сонную артерию и голову плечом.
Я вывернулся из захвата почти случайно, за счёт инерции.