Винсент заметил эту дрожь, но ничего не сказал.
— В замок сам дойдёшь? — спросил Гаррет.
— Дойду.
— Тогда пошли.
Они шли молча, зажав меня в середину.
Винсент свернул к боковому переулку уже через пару улиц, даже не попрощавшись. Просто неохотно махнул рукой через плечо и исчез в морозном дыму.
Гаррет молча проводил меня до самых ворот донжона.
Только у самого подъёмного моста он остановился и проговорил:
— Теперь смотри по сторонам, Марк.
— Я смотрю, Гаррет.
— Нет, — отрезал старый солдат. — Теперь — смотри по-настоящему.
И развернулся, уходя во двор, словно ничего не произошло.
Я остался стоять у ворот ещё на пару секунд.
Потом медленно пошёл внутрь донжона.
Под плащом тупо ныло всё тело.
Нижняя губа распухала.
На суконном рукаве засыхала чужая, тёмная кровь.
Я знал, что этот ход возможен.
Эта мысль пришла в моё сознание с абсолютной, ледяной прозрачностью.
Но знать об опасности абстрактно, в теории… и в реальности видеть дорогие сапоги человека, который пришёл на посадскую улицу тебя убивать — это совершенно разные категории восприятия.
Я поднялся по винтовой лестнице в свою каморку.
Каждая ступень тупой болью отдавалась в пробитых рёбрах.
Мастер Освальд Клемм просчитал риски и решил, что ликвидировать меня — куда дешевле, надёжнее и безопаснее, чем отдавать пятьсот золотых гульденов в год.
Он действовал не из личной ненависти.
Он просто решал очередную хозяйственную проблему баронства.
Пергаментная тетрадь в щели стены оказалась математически недостаточной страховкой. Пассивный компромат не работает против людей, привыкших решать вопросы силой.
Значит, мне нужна совершенно иная система безопасности.
Я открыл дверь своей комнаты.
Внутри было тепло.
Тихо.
И только сейчас, аккуратно закрыв за собой дубовую створку на засов, я осознал, насколько близко прошёл от окончательной смерти.
Не эмоционально.
Абсолютно математически.
Глава 16
# Глава 16. Живой ключ
В северной башне всегда было холоднее, чем в остальном замке.
Даже сейчас, когда ранняя весна уже размывала рыхлый, ноздреватый снег под внешними стенами Штадт-Дерстена, древний камень удерживал зимний холод упрямо и зло, словно давнюю, незаживающую обиду. Сырость сочилась сквозь узкие межкладочные щели, заставляя пламя одинокой сальной свечи на дубовом столе дрожать и вытягиваться тонкой янтарной иглой.
Я сидел за столом, опираясь предплечьями о холодные доски.
Перед мной лежали совершенно обычные, безобидные бумаги: выписки из приходской школы, мелкие ученические записи на латыни, хозяйственный список сальных свечей для скриптория да старый псалтирь в потрескавшемся от времени кожаном переплёте.
Серая тетрадь с компроматом была глубоко спрятана в тайный ящик стола.
Распухшая, разбитая за конюшнями таверны «Святой Бруно» нижняя губа ныла тупой, пульсирующей болью. Синяк на левой скуле уже набрал сочную фиолетовую силу и начал слегка желтеть по самым краям.
Когда я делал глубокий вдох, пробитые рёбра с правой стороны моментально отзывались жёстким, обжигающим прострелом.
Но это было хорошо.
Даже отлично.
Я специально поставил подсвечник так, чтобы его скупой, желтоватый свет падал мне прямо в лицо, не скрывая ни единого следа вчерашнего нападения. Пусть видит. Пусть с первой же секунды считает каждый синяк и каждую ссадину.
Уличная арифметика Освальда Клемма провалилась. Наёмники из посадских складов не смогли закончить работу — Гаррет и Винсент переломали им кости. И теперь управляющему предстояло увидеть прямые результаты своего неудавшегося «несчастного случая».
Шаги на каменной винтовой лестнице прозвучали тихо и мягко.
Освальд всегда ходил бесшумно, словно бесплотная тень в суконном плаще.
Тяжёлая дубовая дверь скрипнула. Управляющий вошёл в комнату, аккуратно прикрыл за собой створку на защёлку и остановился у самого порога — ровно на том расстоянии, которого строго требовал баронский этикет.
Его серые, въедливые глаза моментально, скользящим движением сканировали моё лицо.
Распухшая губа.
Сбитая скула.
Багровая тень свежего синяка под левым глазом.
Ни один мускул на бескровном, сухом лице Освальда не дрогнул. Его дыхание оставалось абсолютно ровным, а пальцы, сжимавшие суконные поля плаща, не выдали ни единого судорожного движения.
— Молодой господин Марк… — его шелестящий голос прозвучал с привычной, безупречной почтенностью.
— Приветствую, Освальд, — ровно отозвался я, указывая подбородком на пустующий дубовый стул напротив. — Присаживайтесь.
Управляющий неторопливо подошёл к столу и опустился на стул.
Положил узкие ладони с потемневшими от чернил ногтями на колени. Ждал.
Он пришёл сюда полностью готовым к тяжёлому бою. Это физически ощущалось в каждой линии его подтянутой фигуры. Не напряжённым или перепуганным, а предельно собранным, словно профессиональный фехтовальщик перед роковым выпадом.
Освальд всю дорогу по тёмным коридорам до Северной башни просчитывал возможные варианты моей реакции:
Прямое обвинение в организации нападения?
Попытка ареста силами дружины Гаррета?
Серая тетрадь, открыто выложенная перед графом Конрадом?
Или новые, ещё более жёсткие финансовые требования по пятисотгульденовой дельте?
Свеча стояла между нами так, что свет бил мне прямо в лицо. Управляющий видел каждую деталь полученных мной увечий.
И молчал, выжидая мой первый ход.
Я медленно перелистнул верхний пергаментный лист лежащей передо мной школьной записи. С таким видом, будто действительно искал среди латинских фразеологизмов какую-то крайне важную, не законченную строчку.
Затем поднял глаза и посмотрел ему прямо в зрачки.
— Последние несколько дней… вышли крайне неприятными, Освальд.
Управляющий слегка наклонил седеющую голову. Это было не согласием и не отрицанием. Просто сухим, нейтральным знаком того, что он внимательно слушает.
— Я тут на досуге понял одну важную вещь, — продолжал я спокойным, будничным тоном. — Нервы и здоровье у меня всегда были слабыми. Ещё задолго до того печального падения с яблони. Вы ведь отлично помните те времена, Освальд?