— Вы были весьма болезненным и слабым ребёнком, молодой господин, — ровно выговорил Клемм.
— Совершенно верно, — я лёгким, бережным касанием пальца задел распухшую губу. Почти задумчиво, словно вспоминал детские недомогания. — Старый Мастер Эльмар — весьма хороший и почтенный лекарь. Но он слишком стар. Его травяные отвары и притирки предназначены скорее для врачевания бренного тела, чем для умиротворения разума. А после всего того, что со мной случилось за пределами ворот…
Я сделал небольшую, выверенную паузу, давая ему ощутить подтекст.
— Мне кажется крайне разумным, чтобы в моей каморке постоянно находился кто-то, кто глубоко разбирается в целебных травах, настоях и притирках. Не время от времени, когда Эльмару вздумается подняться в башню, а непрерывно.
Освальд молчал.
Его опытнейший мозг чиновника крутил шестерёнки на предельной скорости, но он пока категорически не понимал, куда именно я клоню.
— Я много думал в последнее время о травничестве, Освальд, — продолжил я мягко, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — О настоях, редких кореньях, сушёных цветах. О том, как различные растения могут избирательно действовать на память, человеческий сон, работу сердца или ясность рассудка. Увлекательная, крайне интересная наука.
Управляющий сделал один короткий, осторожный кивок:
— Молодому дворянину весьма полезно иметь благородное увлечение.
— Да, — согласился я. — И именно поэтому мне нужен рядом верный, толковый помощник. Молодой человек или девушка. Пожилые замковые бабы… — я чуть улыбнулся самым краем неразбитой губы, — вы же прекрасно понимаете, Освальд, это крайне неудобно и стеснительно для юноши моего возраста.
В скриптории установилась звенящая, плотная тишина.
Где-то далеко внизу, на хозяйственном дворе, с глухим ударом хлопнула тяжёлая дверь амбара.
Освальд слушал меня с предельной, концентрированной внимательностью. Но он всё ещё не видел финала выстраиваемой мной фразы. Он ждал подвоха с поставками лекарств или закупками редких аптекарских снадобий из Кёльна.
— Мне нужен кто-то искренне способный, — произнёс я, подавшись немного вперёд над свечой. — Не просто слуга, способный принести кувшин с отваром, а человек, понимающий суть того, что он делает. И главное — человек абсолютно преданный. Потому что в вопросах здоровья и сна личное доверие куда важнее любых академических знаний.
И только после этого я нанёс свой главный, сокрушительный удар:
— Я думаю… ваша младшая дочь Лина идеально справится с этим важным поручением.
Свеча тихо и резко треснула, выбросив синеватый язычок нагара.
Освальд Клемм не шевельнулся. Не отпрянул. Не закричал.
Только его взгляд в одно мгновение намертво застыл, превратившись в две стеклянные, неживые щёлки.
Вот она.
Эта секунда абсолютной, звенящей пустоты.
Она длилась куда дольше, чем тогда за вечерним столом, когда я впервые произнёс слово «налог».
Я ждал абсолютно спокойно, не сводя с него глаз.
Освальд очень медленно, с тихим сухим хрустом суставов сцепил пальцы рук на коленях.
— Лина… — повторил он наконец. Голос управляющего прозвучал суховато, обесточенно, словно из него выбили весь воздух.
— Насколько я помню, её зовут именно так? — переспросил я с невинным любопытством.
— Да.
— Она умница. И отлично разбирается в местных полевых травах. Я слышал об этом от дворовых слуг у колодца.
Освальд смотрел на меня.
И вот теперь он разгадал всю мою комбинацию. Полностью. До самого последнего, беспощадного дна.
Я не стал отводить взгляд. Я смотрел ему прямо в зрачки с холодной, стальной симметрией:
— Пока она будет находиться рядом со мной в качестве личной помощницы… — проговорил я негромко, вывешивая каждое слово на аптекарских весах, — я искренне убеждён, что со мной больше никогда и ничего неприятного не случится. Ни за воротами, ни в стенах донжона.
Тишина в Северной башне стала настолько плотной и физически ощутимой, что её, казалось, можно было резать клинком.
Мастер Освальд Клемм не был человеком, которому требовалось дважды разжёвывать очевидные вещи. Он мгновенно оценил безупречность и жестокую гениальность созданного мной капкана.
Это был абсолютный психологический и стратегический пат.
Если он прямо сейчас решит отказаться и не пустит дочь в башню — это прямое, безоговорочное признание своей вины в организации вчерашнего нападения у таверны.
Если он начнёт спорить, торговаться или звать на помощь графа — это признание.
Если он попытается тайком предупредить Лину или спрятать её на посаде — ему придётся объяснять тринадцатилетней девчонке, почему младший сын графа вдруг стал смертельно опасен. А объяснить это, не раскрыв свою семнадцатилетнюю казнокрадческую схему и не разрушив в её глазах образ честного отца, было технически невозможно.
И самое главное:
Пока Лина Клемм каждый день находится рядом со мной в скриптории — любая новая попытка ликвидировать Марка Дерстена становится для Освальда суицидальной.
Любой «несчастный случай» со мной автоматически ставит Лину под прямой удар. Если меня отравят — её первой бросят в подвал к Шонборну как личную травницу. Если на меня нападут на дороге — она станет главным свидетелем или погибнет вместе со мной. А если я умру — тетрадь с компроматом мгновенно ляжет на стол Конрада, и Освальда вешают на воротах в течение суток.
Я сделал его собственную, единственную дочь главной гарантией своего физического выживания.
— Она… ещё слишком молода, — проговорил Освальд наконец.
Это был слабый, пробный ход. Высказанный без малейшей надежды на успех.
— Тем лучше, — ответил я абсолютно спокойно. — Молодые люди куда быстрее и восприимчивее учатся.
Освальд чуть прикрыл веки.
Да. Этот ответ тоже был просчитан мной заранее.
— Её знания в лекарском деле крайне невелики.
— Мои знания тоже весьма скромны, Освальд. Будем постигать эту науку вместе.
Ещё один защитный ход был сбит с доски.
Управляющий смотрел на пламя свечи. Затем поднял глаза и спросил прямо, без дипломатических экивоков: