Мозг снова попытался сорваться в штопор раздвоения: моя прошлая память услужливо подсовывала тяжёлые, обросшие тёмным волосом мужские ноги со шрамом от цепной передачи велосипеда на правом бедре. И тут же наотмашь била суровая реальность этого тела. Две жизни, две пары ног сошлись в одной точке на грязном полу замковой каморки, вызывая глухую, фантомную тошноту.
За дверью звякнуло железо — судя по звуку, кто-то откинул щеколду. Дверь со скрипом отворилась, впуская в комнату полоску серого, подсвеченного инеем коридорного света.
Гертруда вошла тихо, без прежних слёз. Лицо её за ночь осунулось, глаза утопали в тёмных мешках недосыпа, но держалась она теперь удивительно прямо, словно отплакав всё, что полагалось, и перейдя к суровой прозе выживания. На плечи была накинута тяжёлая козья шаль грубой вязки. В руках она держала потемневший от старости деревянный поднос, от которого поднимался густой, одуряющий пар.
Каша. Просяная, сдобренная топлёным нутряным салом и крупными жёлтыми шкварками, плававшими в жировой лужице.
При виде этой нехитрой еды в животе заурчало так громко и зло, что мне стало стыдно. Трое суток это истощённое лихорадкой тело перебивалось лишь горькой водой да травяными помоями Эльмара — и теперь его животные инстинкты взбесились, требуя топлива с яростью голодного зверя.
— Сидишь уже, — голос Гертруды звучал сухо, но без вчерашнего надрыва.
Она тяжело опустилась на скрипучий стул, который притащила с собой, и водрузила поднос прямо на край моего топчана.
Мой затуманенный мозг вдруг зацепился за сущую чепуху: я уставился на скол по краю глиняной миски, на застывшую корочку жира по краям, на торчащий из серого месива кусок шкварки. Рука сама собой потянулась к деревянной ложке, лежавшей на подносе. И тут меня прошиб глупый, липкий страх: а вдруг я возьму её не так? Вдруг здесь держат столовые приборы как-то иначе? Дворянские дети ведь учатся этикету с пелёнок, а я возьму ложку как крестьянин или, ещё хуже, как совсем городской человек — и меня расколют в ту же секунду.
Гертруда перехватила мою неуверенную заминку по-своему. Не говоря ни слова, она молча отобрала у меня ложку, зачерпнула густую, пахнущую луком и салом кашу и поднесла к моим губам — просто, буднично, без унизительной жалости, как выхаживают тяжёлого паралитика.
Я не стал ломать комедию. Открыл рот и проглотил первую ложку, едва пережёвывая. Жирная, горячая пища обожгла нёбо, но в тот момент казалось, что ничего божественнее человечество за всю свою историю ещё не изобретало. Я жрал жадно, пачкая подбородок, а Гертруда сидела напротив, тяжело опираясь локтями на колени, и в её выцветших глазах читалась та самая страшная женская проницательность, которая видит насквозь любые фальшивые маски, даже если не может подобрать им правильных слов.
— Граф будет у тебя до полудня, — негромко проронила она, дождавшись, пока я проглочу очередную порцию. — Эльмар вчера вечером сказал ему, что если ты не встретишь отца на собственных ногах, то второй раз заказывать священника не придётся.
Ложка замерла на полпути к рту.
Меня будто окатили ледяной колодезной водой изнутри. По спине побежала крупная, колючая дрожь.
Вся романтика попадания в «другой мир» схлынула в один миг, оставив лишь сухой остаток феодального цинизма. В этом мире нет больниц для безнадёжных и фондов социальной помощи. Никто не собирается тратить дорогие импортные лекарства, дефицитный сахар и ценное масло на бесполезный кусок мяса, который не сможет ни пахать, ни держать меч, ни усидеть в седле налогового сборщика. Конрад Дерстен уже мысленно похоронил младшего сына — а если этот сын вдруг вернулся с того света калекой или слабоумным овощем, его просто перестанут кормить. Как перестают чинить прогнившую насквозь телегу, у которой выпали оси.
Этот железобетонный расчёт отрезвлял лучше любого холодного душа. Мне нужно было встать. Не ради графской улыбки — ради права на биологическое существование.
Гертруда словно прочитала эти лихорадочные мысли в моих расширенных зрачках. Она поднялась, бесшумно забрала пустеющую миску и помогла мне свесить ноги с кровати, подводя к большому глиняному тазу с холодной водой, стоявшему в углу на дощатой подставке.
Я посмотрел на собственное отражение в тёмной зеркальной глади воды.
Узкое, болезненно-бледное лицо с провалившимися щеками и чёрными провалами теней под глазами. Тёмно-русые волосы спутались в один жёсткий войлок, торчащий во все стороны клочьями; у левого виска бугрился свежий, багрово-синий рубец от удара о сук. На заострившемся подбородке пробивался редкий, пушистый пушок — первые признаки взросления, которые мальчик так отчаянно пытался разглядеть в зеркале ещё неделю назад.
Я зажмурился и сунул руки по самые запястья в ледяную воду.
Холод ударил в пальцы так сильно, что зубы застучали о край чашки. Я заставил себя зачерпнуть ладонями воду и резко плеснуть на лицо. Тело вздрагивало от каждого прикосновения ледяных струек, стекавших за воротник грязной рубахи. Но шок подействовал отменно: остатки дурмана и лихорадочного бреда окончательно выветрились из головы.
Я вытерся грубым полотенцем, которое подала Гертруда, и принялся за одевание.
Это стало настоящей пыткой. Плечо ныло с такой силой, будто в сустав насыпали битого стекла, пальцы никак не хотели попадать в тугие кожаные петли и шнурки дублета, а любое резкое движение отзывалось испариной на лбу. Гертруда молча помогала мне, но её присутствие сейчас раздражало меня больше всего на свете: её сочувствующие вздохи напоминали мне о том, насколько я был беспомощен. Я сжимал зубы до скрипа в эмали, стараясь не застонать в голос.
Когда с одеждой было покончено, Гертруда извлекла из глубины тяжёлого дубового сундука странный предмет — полированный круг из желтоватой бронзы, служивший местным дворянам зеркалом. Она молча поднесла его к моему лицу.
Теперь я смог разглядеть себя при дневном свете, пробивавшемся сквозь мутное стекло бойницы. Да уж, зрелище не для слабонервных. Передо мной стоял типичный забитый пацан из обедневшего рыцарского рода, который всю жизнь пытался казаться старше и грознее, чем был на самом деле.
За дверью раздались шаги.
Тяжёлые, размеренные, уверенные шаги человека, который никогда не сомневается в своём праве навязывать свою волю окружающим. Звук кованых каблуков по каменным плитам коридора не оставлял места для сомнений: хозяин замка шёл по расписанию.
Гертруда исчезла быстрее тени — её серая юбка лишь шелестнула в проёме двери, когда она растворилась в тёмных сенях, оставляя меня один на один с неизбежным.