Шаги остановились прямо перед моей дверью.
Сердце в груди забилось часто-часто, ударяя в рёбра, как испуганная птица в клетке.
Дверь отворилась без скрипа — петли здесь смазывали регулярно. В проёме показалась долговязая, сухая фигура графа Конрада Дерстена. Никаких излишеств: грубый серый кафтан без меховой опушки, потёртый кожаный пояс с тяжёлым ножом в ножнах из сыромятной кожи, сапоги, покрытые засохшей чёрной грязью конюшен. От него разило смесью конского пота, дёгтя, оружейной смазки и прохладного утреннего воздуха. Настоящий феодал-практик, у которого нет времени на куртуазные манеры, потому что за стенами замка идёт война, а в амбарах заканчивается фураж.
Он молча перешагнул порог, бросил на меня короткий, оценивающий взгляд своих выцветших серо-голубых глаз — без единой капли отцовской нежности или радости исцеления — и остановился посреди комнаты, заложив большие пальцы за ремень.
Я стоял, вжавшись лопатками в холодный камень стены, изо всех сил стараясь не показывать, как дрожат мои колени.
— Встал-таки, — произнёс он наконец. Голос его был ровным, сухим, лишённым каких-либо эмоций.
Я лишь молча кивнул, боясь разомкнуть пересохшие губы — голос мог подвести, выдав меня с потрохами.
Конрад сделал два шага вперёд, протянул свою широкую, покрытую шрамами и мозолями руку, ухватил меня за подбородок мёртвой, стальной хваткой и резко дёрнул лицо к свету, падающему из бойницы. Он всматривался в мои глаза так, будто пытался найти там следы помешательства или одержимости. Видимо, не найдя ничего, кроме животного испуга, он так же резко отпустил меня и отступил на шаг назад.
— Старый Эльмар клялся всеми святыми, что к утру ты уже остынешь, — бросил он, глядя куда-то в угол, на грязный соломенный тюфяк. — Я велел причетнику готовить поминальный воск на троих. Падать с яблонь — это ремесло крестьянских недорослей, Марк, а не сына графа Дерстена. Гертруда три дня у дверей волосы на себе рвала. Я убиваться не собираюсь.
В этих словах не было истерики. Была лишь убийственная, леденящая кровь правда жизни: этот человек выжег в себе всю сентиментальность ещё во время первых походов, оставив лишь голую функциональность.
— Ровно через неделю я жду тебя в большом зале, — продолжил граф, уже разворачиваясь к выходу. — Без нянькиных сопель и без костылей. Придёшь сам. Если не сможешь — я прикажу Эльмару больше не переводить целебные коренья на твой дух. Тратить добро на то, что всё равно сгниёт в канаве, мой дом не приучен.
Он говорил об этом с такой же будничной лёгкостью, с какой говорят о закупке протухшего зерна для свинарника. И я спинным мозгом чувствовал: старик не блефует. Если я через неделю не приползу в этот проклятый зал на собственных ногах, меня просто вынесут отсюда вперёд ногами и закопают за крепостным рвом без всяких месс.
— Приду, — выдавил я хрипло, но неожиданно твёрдо.
Конрад на секунду замер в дверном проёме. На его обветренном, жёстком лице дёрнулась желваком мышца — не то удивление, не то слабое подобие уважения к тому, что щенок не заскулил под ногами. Он молча качнул головой и вышел, плотно притянув за собой тяжёлую дубовую створку.
Я тут же сполз по стене вниз, чувствуя, как ноги наотрез отказываются держать тело. Сидел на холодном полу, судорожно глотая воздух и слушая, как бешено колотится сердце.
Но я стоял. Я говорил с ним лицом к лицу.
Старик только что предложил мне жестокую сделку по законам этого дикого мира: право на жизнь в обмен на доказательство собственной пригодности. И я эту сделку подписал кровью.
Через пятнадцать минут вернулась Гертруда — менять постель и выносить горшки. Увидев меня сидящим на полу, она не стала охать, а лишь молча подставила мне своё плечо, помогая подняться, и одновременно протянула длинную полированную палку с тяжёлым набалдашником из капа — чей-то старый костыль, оставшийся от прошлых травм гарнизона.
Я глянул на это дерево, судорожно сглотнул слюну и решительно мотнул головой:
— Не нужно.
Гертруда поняла меня без лишних слов. Она спрятала костыль обратно в темноту сундука, не проронив ни единого звука.
Опираясь ладонью о влажную, ледяную кладку стены, я медленно, шаг за шагом, поплёлся к выходу из каморки.
Коридор оказался узким каменным мешком, пахнущим сырой шерстью, кислым пивом и гарью от факелов. Каждый шаг отдавался тупой болью в ключице, пот ручьями катился по спине, но впереди, за поворотом, забрезжил широкий проём галереи, откуда тянуло свежим, морозным ветром.
Я доковылял до арочного проёма и жадно прижался лбом к холодному камню подоконника, втягивая в себя лёгкие полной грудью.
Передо мной лежал настоящий, живой, осязаемый замок Дерстен.
Серые, покрытые налётом изморози стены уходили вверх зубастыми башнями. Внизу, во внутреннем дворе, устланном толстым слоем навоза и соломы, кипела жизнь. Вдоль левой стены тянулись низкие конюшни под прелыми крышами; у правого угла чадила кузница, выбрасывая в серое небо клубы едкого сизого дыма.
Посреди двора у глубокого деревянного колодца возился согнутый в три погибели парнишка, пытавшийся поднять тяжёлое дубовое ведро. Возле коновязи копошились в грязи жирные куры, то и дело вытягивая шеи и подозрительно косясь на двух огромных, лохматых волкодавов, сцепившихся в шутливой драке у ворот. У позорного столба скучала коза — она методично жевала клочок сена, периодически поднимая морду и издавая жалобное, надрывное блеяние в пустоту двора.
Мимо проковыляла сгорбленная старуха с коромыслом на плечах; ей наперерез прошагал конюх в засаленном кожаном фартуке, ведя под уздцы взмыленного вороного жеребца, который пританцовывал на месте и нервно мотал чёрной гривой.
Это был он. Настоящий, грязный, смердящий и невероятно жестокий XV век во всей своей неприглядной красе.
Мой прежний разум историка был потрясён до основания. Я знал всю эту историю по учебникам и монографиям, но одно дело — читать про аграрный уклад в тишине университетской библиотеки, и совсем другое — чувствовать этот мир кожей, вдыхать его гарь и ощущать холод его камней. Зато сознание Марка воспринимало всё это как абсолютную норму: он узнавал скрип этих ворот, запах конского навоза и даже приглушённые клички дворовых собак. Это был его дом. Другого у него не было.
На обратном пути в каморку, у самого поворота узкого коридора, я чуть не столкнулся лоб в лоб с широким, крепко сбитым парнем, тащившим охапку свежих сыромятных ремней. Светлые волосы, простая суконная рубаха без вышивки… Память тела сработала мгновенно: Дитрих. Мой средний брат.
Он резко остановился, выронив пару ремней на пол, и его широкое, веснушчатое лицо расплылось в широкой, искренней улыбке: