Блондинка в раздумьи наблюдала, как пояс, а затем застёжка ширинки быстро уступают настойчивым маленьким рукам… Оператору было, конечно, достаточно больно, а уж страшно, как никогда в жизни, но эти паузы, ожидание мук — терзали едва ли не больше самой боли… Его боль входила в мозг Миль свободно, хотя и чуть отчуждённо, её левый глаз тоже горел, пульсировал и готов был лопнуть…
«Этак у него точно сердце не выдержит, да и у меня тоже», — Миль заблокировалась, отсекая чужую боль. Он ничего не скажет. И эти двое легко прикончат его просто из мести. Как крайнего. Не будь здесь так много свидетелей… свидетельниц… Или наплевать — ну и пусть девчонки увидят?… Время-то уходит… Ну что они могут понять, эти горожанки, которым даже в детстве сказок про колдунов небось не рассказывали…
Лезвие, холодя, переползло вниз и легко коснулось нежной кожицы… Мужчина всё ещё страдал молча. Пока молча…
Миль перехватила руку Блондинки.
— Ты что-о?! — удивилась та. — Он нам сейчас всё скажет, увидишь!
Миль отобрала ножичек, вытерла — действительно, очень острое лезвие… Пошарив в кармане, достала подаренный Литтеном биопласт, отрезала кусочек, поделила на два, и заклеила парню обе ранки. Ему стало легче. Боль не прошла, но поутихла.
«Терпи, — она коснулась его плеча. — Больше ничем помочь не могу».
— Вы посмотрите на неё!.. — возмутилась мучительница, поддержанная ворчанием остальных. Миль предупреждающе сверкнула зазеленевшими глазами — все четверо тут же заткнулись, поглядывали на неё молча — и срезала одну из лент, опутавших ноги невезучего оператора. «Покаянием» звался Узелок, который она, отвернувшись, торопливо связала из этой ленты. Правда, применять его на деле Миль ещё не доводилось, да и уверенности в правильном исполнении у неё не было. Будет ли работать — переживала она, собирая своим изделием потёки крови со щеки и шеи примученного, а затем, стараясь не обращать внимания на лихорадочный блеск страдающих глаз, подвесила сомнительное украшение на его залитую кровью грудь, напротив трепыхавшегося под рубашкой сердца.
— Это ему что — утешительный приз? — хмыкнула Блондинка. Миль рассеянно кивнула, следя, как под действием Узла меняется выражение лица подопытного. Вот перестали трястись его руки, вот он расслабился, на минуту прикрыл глаза… Всхлипнул прерывисто… После чего глянул на девчонок ненавидяще, для начала сиплым шёпотом длинно и неприлично выругался, и только потом сдавленно процедил сквозь зубы:
— Ну вы и стервы, девоньки, — он ещё надеялся справиться с желанием говорить, ещё стискивал губы и прикусывал язык, но ему всё сильнее не терпелось, его просто непреодолимо распирало, выворачивало — так хотелось рассказать всё, что он знал о самом коротком пути наверх, вот слова уже рвутся наружу, причиняя боль не меньшую, чем недавно ковырявшийся в его плоти ножичек… и, наконец, «Покаяние» подмяло остатки его воли — он сбивчиво забормотал, залопотал, с облегчением, с радостью: — …Отсюда — налево… до конца… справа будет… будет-будет-будет… дверь! Ключ-ключ-ключ, да, ключ — и опять коридор! В конце… там, в конце — сквозной… Если сквозной занят, ждать — освободится… А если нет — то справа там ещё есть грузовой, тоже сквозной! — и захохотал: — Да только там вас уж точно встретят, там наверху — всегда охрана! Охрана! Всегда охрана!!..
Выслушав эту короткую прочувствованную инструкцию, девчонки убежали. Миль задержалась. Узел надо было снять… Лишившийся «украшения» оператор, дыша тяжело, как после долгого бега, ослаб, обмяк, бессильно уронив голову на грудь. Миль наблюдала — вот он поднял голову, глянул утомлённо, но осмысленно…
— А ты чего тут? — удивился он. И на её приглашающий кивок в сторону двери зубасто усмехнулся: — Не… Мне с вами никак нельзя. Убьют. Не те, так эти… а не эти, так третьи! А ты беги, беги! Время!
И опять захохотал — хрипло, страшно…
Миль покачала головой. Наклонилась, подула ему в лоб. И ещё разок — нежно, ласково: тише, тише… забудь нас… всё, что было — прошло… спи… Ну вот, теперь, когда твоя смена закончится, тебя найдут связанным и мирно спящим, а то расшумелся…
Она обратила Узел, бросила на пол окровавленную полосочку ткани и потрусила догонять свой бестолковый выводок — куда ж они без ключа-то рванули…
Догнав их возле указанного тупика, заметила, как сбились они в кучку при её появлении… Ага, значит, что-то такое всё же почувствовали… Ткнула ключом в правую стену — открылся коридор заметно более широкий, чем в лабиринте. Этот коридор упёрся в лифт — сквозной, как обещал оператор. Так ли это, проверить не удалось — лифт был занят и уехал куда-то вниз. Ждать, пока вернётся, не стали: почти рядом, в конце опять же правого коридора, очень удачно пустовал другой сквозной — грузовой. Даже впятером в нём не было тесно. Лифт рванулся вверх так, что на ногах никто не удержался — грузовой не пассажирский, и скорость приличная. Но всё равно казалось, что он ползёт… Миль следила за сигнальным огоньком: двадцатый… девятнадцатый… восемнадцатый… наверху охрана, сказал оператор… семнадцатый… шестнадцатый… скоро, вот сейчас… пятнадцатый, четырнадцатый, тринадцатый… ой, мама, там же охрана…
Она показала девчатам — отползаем к стене, где дверь. Те поняли и послушно прижались к стенке. …Девятый, восьмой, седьмой… …Вот сейчас… Ещё немножко…
Лифт слегка притормозил и замер. Девушек чувствительно подбросило. Двери раздвинулись и…
В лифт ворвались крики, стоны, взрывы, стрельба, клубы вонючего дыма. Миль рухнула на пол, выставила парализатор и острожненько выглянула.
В помещении огромном, просторном, с потолком высоким, как небо — шёл бой. Кто в кого стрелял, оставалось неясно, обе стороны щеголяли похожими скафандрами и латами, как уж они различали друг друга… В ходу были и тяжёлые лайтеры, и разрядники, и шокеры, и парализаторы — хотя какой толк от попадания из последнего в защищённого доспехами бойца? Однако палили напропалую — фиг высунешься. Но не оставаться же в кабине лифта — не ровён час, вот вызовут его вниз… Поэтому Миль где ящерицей, где змейкой, где колбаской — отважилась переползти-перекатиться под днище ближайшего колёсного агрегата неведомого назначения, коих тут было понаставлено великое множество — то ли гараж, то ли магазин, то ли склад… А может — сборочный цех или вообще ангар… Вон фермы перекрытий какие мощные — лёжа на спине, глянула она наверх… и раскрыла рот: высоко-высоко вверху по перекрытиям и балкам, как диковинные насекомые, быстро-быстро передвигались человеческие фигурки. Если бы они не двигались, их было бы и не разглядеть — настолько хорошо сливалось с окружением их боевое облачение. До чего ж ловкие ребятки. Эти бой затягивать не станут, надо поспешить… Спрятавшись назад, под днище, начала вычислять путь к выходу, но по шороху за спиной с раздражением определила — девчонки опять потащились следом.
«Они что — думают, рядом со мной безопасней?! Нет уж, милашки, теперь вы сами по себе, а я сама по себе. Вы меня и так уже достали!»
И без них риск словить рикошет или угодить под случайный выстрел высок чрезвычайно, а тут ещё эти стервозные клуши её демаскируют. Ну, допустим, удастся просто тихо отлежаться — так ведь всё равно придётся иметь дело с победителями. Это для вас, пташки, вариант, а мне такая перспектива не улыбается совершенно.
Пока обе воюющие стороны увлечены битвой, у одной маленькой юркой девушки есть шанс улизнуть… А у пяти сразу — такой шанс резко уменьшается. Дождавшись, когда девицы сползутся под тот же агрегат и с надеждой уставятся на неё, Миль обломала им эту надежду, «написав» на днище — благо, оно было новое и чистенькое:
«Дальше нам не по пути. Предлагаю выбираться порознь. Так вернее».
Девчонки захныкали. Но Миль была непреклонна:
«Я вам что — нянька? Вас кто-то звал? Сидели бы себе в своих норках, нет, вы за мной увязались! Вывела наверх — и до свидания. Кто попрётся за мной — приласкаю из парализатора».
И принялась отползать, предъявив им недружелюбный глазок готового к стрельбе оружия… выставленного, правда, на одиночную стрельбу самыми малыми дозами, но и одно попадание дезактивата — далеко не то ощущение, о котором стоит мечтать. Уснёшь-то ты почти мгновенно, но какая ломка ждёт по пробуждении…