— Ясно, товарищ комиссар.
— Даю вам времени на первый этап операции две недели. Дальше по обстоятельствам. Все идите, готовьтесь.
— Есть, — с небольшой дрожью в голосе произнес генерал Селивановский, понимая, что времени практически нет и развернувшись, сутулясь под тяжестью ответственного задания, тихо вышел.
Когда первый заместитель начальника Смерщ закрыл за собой дверь, Абакумов взял трубку прямой связи с дежурным и властно приказал, — Меня не тревожить. Я занят для всех. — Затем торопливо достал из большого несгораемого сейфа бутылку конька «Арагви», откупорил и, налив полный граненый стакан жгучего напитка, молча, по-простому, по-русски залпом осушил его. Немного скривившись, вытер огромной ладонью влажный рот и, отвалив в стороны, затекшие от сапог ноги, на минуту замер. После чего налил второй стакан коньяка и выключил свет настольной лампы. Алкоголь пил медленно, короткими глотками, смакуя каждую каплю. Сознание постепенно расплывалось. Язык деревенел. Тело становилось непослушным, чужим. Душевная боль таяла, словно мартовский снег, уступая место безразличию. Глаза слипались, хотелось спать.
Стояла тихая летняя ночь. Телефоны молчали. Абакумов с трудом поднялся. Лапищей ухватился за бутылку с остатками горячительной жидкости и, шатаясь, по-медвежьи прошелся по кабинету. Осоловевшими глазами зацепился за портрет вождя, занимавший почетное место на стенке недалеко от рабочего стола. Подсвеченный бледноватым лунным светом, Сталин выглядел могильно - холодным и угрюмым. — Доложу вам, товарищ Сталин, — непослушным языком промычал комиссар госбезопасности, стараясь держать стойку смирно и не упасть, — плохи наши дела в государстве. Жизнь человека — собачье дерьмо. Сегодня ты генерал, а завтра первый баран в стаде, идущий на бойню. И подохнем все мы под забором….-Сказав так, Абакумов вдруг дернулся, до него с опозданием докатился смысл озвученной фразы. Он замер, леденея сердцем. Изнутри его сущности стал пробиваться наружу страх. Но Сталин молчал и не повел глазом на его бормотание. Абакумов осмелел. — Малюта Скуратов за кадык взял меня, товарищ Сталин. Ме-ня-я…! — генерал ударил себя в грудь два раза кулаком, — комиссара госбезопасности 2- ранга, начальника Смерш наркомата обороны…. как вошь поганую…. За что…? И вам не пожалуешься…. Гавнюк! — Затем решительным движением руки Абакумов вылил остатки коньяка прямо в горло. Осклабился, зашатался и, сделав несколько шагов к дивану, рухнул на него без памяти.
Глава 7
Вера с трудом переступила через порог и, волоча правую ушибленную ногу, пошатываясь, вошла в кабинет следователя. Сил сопротивляться издевательствам и тупому неистовому желанию старшего лейтенанта госбезопасности Данильченко в получении от нее признания в преступлении, никогда не совершаемого, уже не было. Хотелось одного — быстрейшего завершения следствия и суда. Ее подташнивало, нетерпимо болело внизу живота. Она согнулась и оперлась рукой о стоящий посредине комнаты табурет.
— Стоять, — рявкнул сопровождавший ее конвоир и кованым сапогом выбил его из-под девушки.
Вера не удержалась и рухнула на пол, сильно ударилась головой о бетонный пол, из рассеченной кожи брызнула кровь. Она вскрикнула и зарыдала. Боль, обида, бессилие противостоять костоломам НКВД — все эти чувства, накопившиеся за две недели и комом, стоявшие в груди, сдерживаемые невероятными усилиями воли, моментально выплеснулись наружу.
— Пусть лежит! — не подымая головы, приказал следователь, мордатому в прыщах конвоиру, быстро исписывая очередной протокольный лист. — Она все равно стоять не может. А сидеть? — широкоскулый, низкорослый старший лейтенант бегло посмотрел на Веру, — еще успеет насидеться. Это у твоих жеребцов главное чтобы все стояло, — офицер госбезопасности громко рассмеялся. — Хочешь ее, сержант?
— Хлипкая она, товарищ старший лейтенант, кожа да кости, вся в крови, разве что «цыцки» хорошие, да глазищи, посмотришь в них, как в омут тянет. — Сержант отошел на шаг от Веры. — Нет, не хочу. Моя Нинка лучше. У нее бока — во бока! — Храпко с усмешкой развел руки, вспомнив лучший довоенный фильм «Веселые ребята», — глаза — во глаза! А эта, — он пренебрежительно сплюнул на пол, — дохлая курица.