— Обязательно, Верочка… если выживу…. — Глаза женщины увлажнились.
— Ну, я пошла, тетя Поля…
— С богом, Верочка! Может, еще встретимся. — Поля быстро перекрестила девушку и, видя, что та может расплакаться, перевернула ее и легонько подтолкнула на длинный проход, вдоль двухъярусных деревянных нар. — Все, иди!
— Куда ее вызвали, бабы? К параше не сходишь, сдувает! — раздавались любопытные голоса, проснувшихся заключенных.
— Ведома куда. Кум напился, вот и вызывает.
— Да нет, Дедушкина не такая.
— Все они поначалу не такие. Но кто куму понравится, тот никогда еще не уходил из-под его жеребячьего хрена, — похабно выразилась «зэчка», лежавшая напротив бригадира и заржала как застоялая кобылица. Усмехнулся и конвоир. Однако заключенные не поддержали ее смех. Многие понимали, что ночной вызов может сулить самое худшее.
— Заткнись, «Ракло»! — бригадир грозно посмотрела в сторону мелкой воровки Соньки. — Если я встану, то черенок от лопаты точно засуну тебе в одно место. Усекла? — И, обрывая дальнейшие разговоры, резко добавила: — Замолкли все! Спать! Завтра подъем, в шесть на работы…
Вера вышла из барака и сразу оказалась под секущим, мелким, ледяным дождем. Гонимый порывами ветра, он налетел на нее, подобно москитному рою и безжалостно стал терзать колючими иглами, забирать остатки лихорадочного сна и тепла. Девушка сделала несколько шагов вперед и в испуге остановилась. Такого ненастья ей еще не приходилось видеть. Она подняла ворот телогрейки, худенький мешок прижала к груди, чтобы уберечь последнее тепло, прикрыть больное горло и, съежившись, посмотрела на конвоира. Ее шатало от ветра. Она не знала куда идти.
— Не стоять! Двигай в штаб управления, к начальнику! — грозно приказал тот и ткнул Веру прикладом винтовки.
Под ногами зачавкала хлябь. Дорога была неровная, местами разбитая, подтопленная нескончаемыми осенними дождями. Вера старалась идти быстро, однако не по размеру выданные сапоги, мешали ей двигаться. Она боялась, что потеряет их в вязкой грязи. Задыхаясь от промозглого ветра и дождя и, почувствовав начинающийся приступ кашля, она стала идти медленнее. Конвоир, матерясь на непогоду, шел сзади, не торопил.
За два месяца пребывания в Северо-Двинском исправительно-трудовой лагере она, еще не окрепшая от следственных пыток, попав на изнурительные работы, совсем ослабла. Условия заключения были жуткие. Работали по 14 часов в сутки без выходных. Трех разовой баланды из капусты или свеклы и 400 граммов хлеба явно не хватало на восстановление сил. Физически крепкие люди превращались в доходяг с остатком животных инстинктов. Голод здесь царствовал безраздельно. Заключеннные ради еды готовы были идти на любые подлости и унижения. Смертность доходила до 35 % в год. Вера чувствовала, что слабеет с каждым днем. Вначале женщины помогали ей, старались поддержать, но узнав причину ареста — отвернулись. Только Полина Мирович, учительница немецкого языка, попавшая вместе с ней в этот лагерь, поддерживала ее как могла.
— Куда ее ведут? Зачем? — тревожные мысли, несмотря на ветер и секущий дождь, не уходили из головы.
— Оперуполномоченный капитан Рагозин — кум, как его здесь называют, действительно, когда она появилась, начал досаждать ее своим вниманием. Но быстро отстал, видя ее сопротивление и болезненное состояние, тем более прибыла новая партия женщин из Крыма. Одетые в модную, хоть и поношенную одежду, осужденные — «шоколадницы», так их почему-то называли, были свежее и доступнее. Если не к Рагозину, то зачем я понадобилась начальнику лагеря, притом с вещами?» — Но рассуждать об этом, у нее не было времени. Они вышли на утоптанную, освещенную фонарями, площадь для построения заключенных, которая располагалась вблизи штаба. На крыльце их уже поджидал помощник начальника ИТЛ старший лейтенант госбезопасности Кистень. Он нервно курил папиросу и посматривал на часы.