— Оно, может, и права сестра ваша: там сейчас второкурсники практику проходят, уже до того доврачевались, что волосы дыбом встают. А у них там щас все дипломы давно куплены, на кого не пожалуешься — всё чей-то. Не то что в наше время…
Я серьёзно покивала и выпроводила настырного доктора за дверь предаваться ностальгическим воспоминаниям у очередного больного, который сумел дождаться своей очереди.
Со стражами порядка оказалось куда сложнее. Видимо, из-за обезболивающих или шока, меня неуклонно потянуло в сон. Я свернулась в кресле, настрого запретив старшей сестре, надежде и опоре моей, открывать кому-либо дверь и через доски сказать, что мы никого не вызывали. Она что-то утвердительное промычала в ответ и отконвоировала меня в спальню, снабдив чаем с лимоном. Хлебнув тёплой жидкости, я задремала…
Разбудили меня громкие мужские голоса за дверью, изредка перебиваемые высоким, на мой взгляд раздражающим голосом Оли, которая, к слову сказать, мнила себя великой певицей. И как я только ухитрилась уснуть…
Доблестных защитников было двое. Первый был откормленным парнем метра два ростом, с коротко стриженными волосами и заплывшими глазами. Второй был чуть пониже, в форме, более жилистый, глаза имел прозрачные и равнодушные. Он мгновенно заставлял насторожиться.
— Здравствуйте, Инга Александровна, — сказал он медовым голоском, оценивающе шаря глазами по моей фигуре. Поморщившись, я поздоровалась. Цирк начался…
Хранители порядка меня достали в первые десять минут общения. Но всё обошлось сравнительно нормально: всего лишь штраф за ложный вызов, по обоюдному согласию не зафиксированный на бумаге.
Потом я закрылась от сестры в комнате, и позвонила этому выродку…
Я покосилась на флегматично справляющую нужду собаку. Видимо, у меня есть время поразмыслить.
Опасливо пошевелив больным плечом, я стала вспоминать, как всё это начиналось…
Осень роняла на асфальт золотые листья, заволакивая небо сумрачной плёнкой. Я шла чуть поодаль от откровенно веселящихся студентов, размышляя о своём, девичьем. С самого утра какое-то мерзкое предчувствие не давало покоя, и теперь я просто молилась, чтоб этот день побыстрее кончился.
Толпа, гогоча, разделилась: кто двинулся к метро, кто остался на трамвайной остановке. Я присоединилась к последним.
Завибрировал телефон. Замёрзшими непослушными руками я постаралась вытащить его из сумки, но получалось это у меня из рук вон плохо. Надрывные гудки начали порядком раздражать. Я, наконец, соизволила извлечь бесценное творение техники из сумки. Звонила сестра. И чего ей надо?
По натянутым нервам ударили надрывные всхлипы.
— Оля?
Рыдания стали ещё громче. Я ощутила, как страх порождает злость.
— Ану цыц! — рыкнула я, — Вдохни, потом выдохни, и расскажи всё толком.
— Мама правду говорила, ты бездушная…
Меня подхватила горячая волна неконтролируемой ярости.
— Ты звонишь мне, чтоб об этом напомнить?!
— Ин, она умирает.
— Кто?!
— Мама…
Дальше были только всхлипы.
Я застыла, судорожно вцепившись в мобильный. Подъехал трамвай, и дверь раскрылась просто напротив меня. Жирная торгашка, вывалившись с пудовыми сумками, рыкнула:
— Ану, прочь с дороги! — и резко меня толкнула.
Ноги меня не держали, потому я ласточкой полетела на мокрый асфальт. Телефон упал в лужу.
Остальное я помню исключительно урывками. Какой-то мужчина помог мне подняться… я еду домой… там воет, как белуга, сестра, а ей подвывает пара соседок…оказалось, что мать забрали в больницу.
Я сцепила зубы, накапала страдалицам валерьянки, выпытала все подробности и выслушала стоны и ахи, не произнося ни слова.
— Требуется пересадка, — всхлипывала Оля, — Но это стоит очень, очень дорого. Правда, существует благотворительный фонд, который делает это фактически бесплатно, но там, как объяснил Сергей Геннадиевич, очень длинная очередь…
— Кто такой Сергей Геннадиевич? — с трудом разлепила я пересохшие губы.
— О, добрейший человек, — включилась более ли менее отошедшая соседка, — Он этот фонд основал.
— Гав! — возмущённо заявил Блин, вторгаясь в воспоминания, и я с лёгким изумлением осознала, что уже несколько минут стою и бездумно ощипываю какой-то куст непонятного вида, а пёс, успевший справить половину естественных нужд, решил слегка размяться. Пушистое недоразумение мгновенно рвануло на себя поводок, и я его не удержала.
— Блин, стоять! — возопила я, рванувшись за пёсиком.
Его имя — вопрос отдельный.