Вторник. По идее, отца дома не должно быть, но чутьё говорило противоположное.
Дверь я открыл совершенно беззвучно, и в гостиную шёл кошачьими шагами, утопая в пушистом ковре.
Люблю появляться неожиданно…
Он сидел в мягком кресле с бокалом своего любимого виски. Человек с почти таким же лицом, как моё собственное, мой отец. Он сидел ко мне спиной, в квартире витал запах терпкого сигарного дыма. Он, видимо, читал…
Нет. Когда я неслышно подкрался и заглянул со спины, то увидел, что он рассматривает фотографию.
Со старого снимка на меня смотрела хрупкая юная девчушка с необычной внешностью. Её глаза ярко блестели, она улыбалась, и что-то знакомое почудилось мне в линии её губ.
По нижней стороне снимка змеилась надпись, явно сделанная впопыхах разборчивым, явно женским почерком.
"Прости".
Тут он почуял мой взгляд и обернулся. Наши глаза встретились, и я вздрогнул от необычного сочетания. Тоска, нездоровая нежность и… ненависть.
— Кто это? — спросил я, не здороваясь, только для того, чтоб о чём-то спросить.
— Её зовут Алина. Звали, вернее. Она была лживой дрянью.
— Её звали Датонова Алина Семёновна, она — мать твоей Инги, проходила лечение в "Надежде", проблемы с костным мозгом. Потом перевелась в другой центр, где она и умерла.
Я холодно смотрел на него. Я начал кое-что понимать.
— Папа, я хотел поговорить.
— Я работаю. У меня нет времени на глупости.
— У меня тоже, так что давай говорить по делу.
Он поднял глаза. Серые, как и мои, но более водянистые и невыносимо спокойные.
С определённого возраста я перестал всецело доверять ему. Потом доверие скрылось вообще.
Теперь сильно пошатнулось уважение.
— Кажется, я догадываюсь. Так вот, её припадочная дочка винит меня в том, чего просто не было. Дрянь… Как и мать, впрочем.
— Пап, вполне вероятно, фонд закроют.
Он спокойно смотрел на меня.
— Я подарил тебе жизнь, Егор, и…
— И ошибся.
Он смотрел на меня. Внимательно, невидяще, ненавидяще. Как только что смотрел на девочку, которую звали Алиной.
Его губы дрогнули.
— Ради кого? Одумайся, дурачок. Для кого ты это делаешь?
Инга
Я спала их рук вон плохо. Мне снились лица, много лиц. Самого сна я не запомнила, но встала с больной головой и с отвращением уставилась на сереющее над городом утреннее марево.
Напрочь позабыв все нотации, распахнула окно и устроилась на подоконнике. Поджала ноги. Внизу, полускрытая в тумане, звенела высота. Свежий ветер, смешанный с неповторимыми ароматами лета, прохлады и ночного города… Прошло полгода с тех пор, как…
Как я стояла перед Сергеем Геннадиевичем, пристально глядя в фальшиво сочувствующие глаза.
— Её случай запущенный, — начала я, — и…
— Как говорят христиане, всё в руках Божьих, — отозвался сероглазый человек в белом халате, насмешливо глядя на меня.
— Поймите…
— Нет, Инга Александровна, это вы поймите. Мы были знакомы с вашей матерью, и в последнюю нашу встречу она сказала мне: "Жизнь всех людей одинаково важна". Мне ли спорить с ней теперь, спустя столько лет?
Егор
— Очнись, она — дрянь, каких надо ещё поискать! Ты предаешь меня — ради неё?! — говорил отец, всё распаляясь, — Она смела перечить мне! Слишком уж она похожа на мать!…
Инга
— Впрочем, ты похожа на неё, Инга. Ты красивая девочка.
Он скользнул вперёд, не отрывая от меня тусклого взгляда серых глаз. Его дыхание прерывалось, он подступил чуть ближе.
— Я могу спасти твою мать, — шептал он, склонившись к самому моему уху, — И денег за это не попрошу…
Наглые руки шарили по моему телу. На мгновение я застыла, но слова матери врезались в память.
— Меня это не интересует, — сказала холодно и метнулась в сторону.
— Тогда… она умрёт.
— Увидим…
Егор
— Неужели ты поверишь не мне, а этой шустрой стервочке? Брось, Егор, она такая же хитрая, как и мать. Ты же не предашь своего отца ради этой…
Инга
Я смотрела на Жанну. На Безухову Жанну Семёновну, главного секретаря фонда, любовницу Сергея Геннадиевича.
— Я многое могу рассказать о фонде, — сказала я, — Советую запомнить меня.
Егор
— Она просто маленькая шлюха, — закончил отец, — Неужели ты не веришь мне?..
Мгновение я пристально смотрел ему в глаза, а потом резко ударил в нос.
Послышался неприятный хруст, хлынула кровь.
— Нет, пап, не верю. И если услышу ещё что-то о ней, ты — пожалеешь. Посмеешь вмешаться в нашу жизнь — пожалеешь.