28
Покинув лагуну, шхуна, управляемая неумелыми мореходами, легла на неизвестный курс, а вернее, просто на запад. Погода, как и настроение экипажа было превосходным, даже несмотря на то, что шли мы неизвестно куда и непонятно как. Приходилось постоянно стоять на штурвале, но вероятность отклониться от курса была велика, так как из приборов работал только телеграф, который давал распоряжение в машинное отделение о необходимой скорости судна. Двигались на малом ходу, осматривая поверхность моря на наличие островков и рифов, используя сильное зрение матросов Боба и Кувалды. Бинокли мы так и не нашли, решив, что их забрали с собой беглецы. Днём ориентировались по солнцу, а ночью максимально скидывали скорость и практически ложась в дрейф, вставали носом на волну. Вновь пытались разобраться с картами, но поскольку мы не знали где точно находились, все наши старания сводились к нулю. Тем не, менее, мы, не теряя бодрости духа, хорошо питались, поглощая, быстро тающие съестные запасы, крепко спали и безукоризненно несли вахту и только на третий день вспомнили про боцмана в подшкиперской. Пришлось поднимать труп, который уже начинал попахивать, окоченел и никак не хотел пролазить в люк. Когда он оказался на палубе, мы привязали к ногам покойного тяжёлый фланец, завернули в простыню и предали бренное тело морю. Помещение проветрили, к вечеру задраили люк и в скором времени забыли о неприятном моменте.
Сегодня, Виктор Эдуардович, преисполненный мечтами о скором возвращении домой, балагурил за обедом в кают-компании, ежеминутно шутил и со смехом вспоминал пройденные трудности. Жюли неустанно поддерживала быт, следила за чистотой и вовремя подавала трапезу. Нам с Бенезетом приходилось менять друг друга каждые четыре часа, потому что к машинному отделению мы больше никого не подпускали. Остальные по очереди вставали за штурвал, наблюдая за солнцем. Так прошло трое суток и пока, насколько позволяли невооружённые глаза, ни берега никакого-либо островка видно не было.
Как обычно и бывает, после умиротворяющего затишья, погода стала ухудшаться. И вот настал тот момент, которого мы, сухопутные люди больше всего боялись. То был сильнейший шторм. Он навалился разом, безжалостно швыряя в разные стороны небольшое судно, всеми силами пытаясь поглотить навеки, эту сотворённое человеческим прогрессом плавающую и доведённую до ума железную конструкцию. Шхуна летела вниз, с волны, зависала, словно попадала в невесомость, чтобы потом опять взобраться на огромный вал. В эти секунду всё замирало, главный двигатель, шум, все свободно перемещающиеся предметы и наши сердца. Ходить по машинному отделению было практически невозможно. Как многих из нашего экипажа меня не мутило, но и находиться здесь было очень опасно. Что-то громыхало, звенело, рассыпались ящики с не закреплённым инструментом и запчастями, включая болты, гайки и прочей металлической мелочью.
— "Моряки, ориентируясь на прогноз всё крепят, как говориться по "штормовому", — думал я, трогая кровоточащую ссадину на щеке от прилетевшего гаечного ключа.
С неимоверными усилиями, цепляясь за любой, крепко стоящий предмет, я, проверив топливо и масло в расходных цистернах. Затем добрался до поста управления, перевел ручку до "полный вперёд" и принялся выбираться из машинного отделения. Судно бросило вправо, потом влево и оно опять попало в невесомость свободного падения. Ноги мои соскочили с трапа, а руки крепко сжимавшие стальные поручни безостановочно скользили вниз. Так не отпуская рук, я приехал на железную палубу. Как раз «вовремя», судно встретилось со следующей волной и его так сильно тряхнуло, что ладони мои оторвались от поручней. Я упал на спину, ударился затылком о рифлёные металлические листы и увидел искры в собственных глазах. Раскинув руки так и остался на холодном настиле, чувствуя ушибленной спиной вибрацию железа.
Сейчас за штурвалом стоял, новоиспечённый капитан и каждый раз, когда шхуна в очередной раз победив гигантский вал, сам себе громко говорил: — Ну ничего, ничего, мы ещё поживём! Сколько раз «косую» обманывали и на этот раз выберемся!
Он с ужасом смотрел на приближение безжалостной волны исполинского размера и его мысленный взор рисовал недра тёмной глубины, в которой они могут оказаться. Бледнея и до скрипа сжимая зубы, Раковский ещё крепче впивался в штурвал, ожидая череду сильных и очень неприятных сотрясений, которые прокатывались по оказавшейся довольно крепкой и юркой, шхуне. Каждый раз пузырящиеся толщи воды, на несколько секунд, полностью накрывали судно, но оно вновь и вновь, упрямо, вырывалось на свободу, из лап бушующей пучины.