— "Это просто напасть какая-то. Обязательно что-нибудь, нехорошее, да произойдёт!" — невесело думал я, спускаясь в машинное отделение, после короткого сна.
Я остановился на трапе, увидев, что Бенезет ходит вокруг главного двигателя, что-то говорит, словно колдуя, при этом поглаживая рукой, части машины. Он был очень серьёзен, даже загадочно воодушевлён, проводя этот ритуал и со стороны, могло показаться, что человек в заляпанных шортах и майке, слегка свихнулся. Месье Дюкре, зашёл в тупик, так и не отыскав причину отказа двигателя и как бывает, в том числе и у опытных водителей, уговаривал машину, не противиться, а взять и завестись. Конечно, может в этом и есть какая-то толика правды, но всё это, естественно, предрассудки и неисправность сама по себе не исчезнет.
Все наши последующие попытки завести двигатель не увенчались успехом и на рассвете судно со скоростью течения нелепо «пришвартовалось» к одному из островков, крепко и похоже навсегда наехав на острые камни, которые, как неприступные крепости, окружали гряду. На рассвете, мы все стояли на корме в обречённом безмолвии, наблюдая как неуправляемая шхуна приближалась к преграде, и только Жюли слегка вскрикнула, когда одновременно с толчком раздался скрип железа.
— Ну вот и всё, приплыли! — громко констатировал печальный факт Раковский и витиевато выругавшись ушёл в надстройку.
Весь день был посвящён обследованию корпуса судна, которое, на удивление, не дало течи, подсчету провизии и обследованию суши на наличие пресной воды. Вся гряда была практически одним целым, соединяясь между собой перешейками, что позволяло переходить с одного островка на другой. Из растительности был только редкий мох и какая-то невзрачная травка, росла которая небольшими кустиками и напоминала флору крайнего севера. Воду нашли, но лишь дождевую, бережно собранную природой в чистые, каменные лунки. Мы продолжали попытки запустить двигатель и нести бессмысленную вахту, надеясь на смену течение, что вряд ли поможет или на шторм, который, может быть, сорвёт судно с рифов. Шхуна слегка накренилась, что привело к дискомфорту касательно передвижения, принятия пищи в кают-компании и сна. На следующий день уже привыкли к крену, как-то приноровились ходить, держать тарелки и на падать с кроватей. Запасы продовольствия таяли на глазах и с каждым разом Жюли была вынуждена уменьшать порции, чтобы дотянуть неизвестно до чего? Максим с парнями целыми днями находились в поисках подножного корма, но кроме маленьких ракушек, морской травы и нескольких ежей больше ничего добыть не удалось. Виктор Эдуардович, как никогда, стал остро ощущать подбирающуюся старость, был мрачнее тучи, практически не общался и потерял аппетит, ломая голову как выбраться из сложившейся ситуации. Он, по его личному мнению, был уже одной ногой дома, и с трепетом предвкушал наслаждение от джакузи, сигары и толстого стакана дорогущего виски. Сейчас он хотел только одного, спокойствия и мирных наслаждений. Идей, кроме шторма, у него не было, и Раковский всё больше впадал в уныние.
Ранним утром, спустя четверо суток, Бенезет выпил чашку последнего кофе и спустился в машинное отделение. Он постоял возле главного двигателя, почесал затылок и уже скорее в силу привычки, отправился проверить воздух, чтобы провернуть машину. Он перевел топливную рейку на полный и подал воздух для пуска. Двигатель несколько раз подозрительно чихнул, затем громко ухнул и завёлся. От неожиданности француз присел на палубу и глупо улыбаясь наблюдал за работающим главным агрегатом, который громко чавкал, жадно поглощая дизельное топливо. Поскольку обороты стояли на максимум, то винт, взбивая пену, крутился, и шхуна дёрнулась, ещё больше впиваясь в подводную преграду. Первым в машинное отделение, громка стуча чужими, найденными в судовой кладовке, ботинками прибежал Шпала, а за ним, издавая радостные возгласы, все остальные. Я посмотрел на одухотворённое лицо Бенезета, сидящего на палубе в позе тибетского монаха, перевёл топливную рейку в минимум и заглушил двигатель. Наступила тишина, в которой никто не проронил ни слова, понимая, что радовались по инерции, в силу прошлых надежд и ожиданий, потому что теперь было уже слишком поздно и сдвинуть судно обратно в море могло только чудо. Потянулись однообразные дни. Погода, как назло, была замечательная, но мы продолжали ждать шторм и каждый день проверяли направление течения, которое не меняло своего направления и видимо вообще не собиралось этого делать. На судне нашлось несколько удочек и теперь всё по очереди пытались ловить рыбу, что было малоуспешным занятием. Несколько каких-то подозрительных рыбок-колючек и миниатюрная рыба-змея, вот и весь улов. Решили поставить крабовые ловушки, применив для наживы драгоценные запасы убывающего продовольствия, набив специальные банки с отверстиями последними рыбными консервами. И вот на следующее утро нас ждал приятный сюрприз. Пять ловушек, которые бросили с борта судна, на глубину, были на четверть наполнены небольшими длинноногими крабами. Несмотря на то, что мяса в худосочном крабе было немного, но при большом количестве можно было пополнить белком, начинающие голодать, организмы. Так что всё выловленная колючка, скудные отходы и вообще всё что имело запах пищи шло на наживу, а иначе данная, плачевная ситуация плюс пустые желудки ничего хорошего не предвещали. Все более или менее держались, подбадривая друг друга. Всё, кроме Раковского, который погряз в депрессии. Валентин Эдуардович не узнавал себя, ведь даже в тяжёлые для него и криминального бизнеса, времена он не терял бодрости духа, что и помогало ему выжить и оставаться на плаву. А сейчас, он стал забываться, проводил всё время на мостике, на диванчике в лоцманской или в капитанском кресле, бездумно наблюдая за морем. Бывало, поднимался ветерок, появлялась небольшая волна и взгляд его оживал, наполнялся надеждой, но через некоторое время всё стихало, и всепоглощающая тоска возвращалась. Всё чаще и острее болело сердце, сжимая грудную клетку невидимой, огромной и сильной рукой, которая с каждым разом всё больше и длительней наносила тупую боль. В этот вечер он опять отказался от ужина, который принесла ему француженка. Она улыбалась, говорила, что нужно есть и что она отложила для него лучшие запасы, но Валентин Эдуардович, не понимая французского языка, только кивнул головой, посмотрел на неё бесцветным взглядом и снова погрузился в себя. Он уже несколько дней не спускался в каюту, а находился здесь, на диванчике. Раковский либо дремал, спал или бодрствовал, но состояние было одно-полная отчуждённость от жизни. В эту ночь он уснул сидя, провалился в забытьё, без снов и только боль в груди, заставляла несколько раз просыпаться и надышаться воздухом, которого не хватало. Валентин Эдуардович всё чаще и чаще вдыхал, но ему казалось, что с каждым разом кислорода становиться меньше, а атмосфера наполнена душным вакуумом. Он словно куда-то падал, летел в тёмную пропасть, в глазах потемнело и воздух закончился.