- Все в ружьё, занять позиции! - кричал прибежавший Валентин Эдуардович. Услышав множество выстрелов, он спросонья подумал, что нас уже захватили, нащупал под подушкой пистолет и ринулся наверх, отбивать судно. Через пару минут все семь человек нашего дилетантского экипажа собрались на мостике. - Отходить нужно немедленно, не дожидаясь рассвета - подытожил наше недолгое совещание Раковский и в этом он был прав. Мы не знали сколько у бандитов оружие и где сейчас они находятся. Может притаились за валуном и ждут своего часа? Только не понятен был самоубийственный поступок их капитана. Времени рассуждать, выдвигая предположения у нас не было и поэтому мы приступили к активным действиям. Новоиспечённый капитан, как и полагается, занял своё место у штурвала, Шпала вышел на крыло с автоматом, парни, забрав пистолеты и топоры приготовились рубить концы на баке и корме, а мы с Бенезетом отправились вниз запускать машину. Мадам Дюкре отказалась сидеть в кают-компании и осталась на мостике, наверное, в виде вперёдсмотрящего матроса или лоцмана, который, в связи с потерей памяти, ничего не знает и вообще впервые слышит об этой профессии. Запустился главный двигатель, мы заглушили стояночный дизель-генератор перейдя на один из основных генераторов и доложили на мостик о полной готовности. Швартовые концы были отрублены на палубе, так как спускаться на берег было опасно, и шхуна, слегка дёрнувшись отчалила от импровизированного причала. Я вышел на палубу, осмотреться, направился на бак, помахал рукой капитану, затем проследовал на корму и задержался, направив взгляд на берег. Поддёрнутый рассветом остров, казался уже не таким опасным, каким был в последнее время. В лёгком тумане, постепенно заволакивающим береговую полосу отчетливо виднелось тело. Раскинув руки с пистолетами, уткнувшись лицом в песок, там лежал Апати Чан, забывшись вечным сном и отдав свою грешную душу дьяволу. Берег отдалялся, под кормой бурлила вода, разгоняемая винтом, а я продолжал стоять, положив руки на борт и был твёрдо уверен, что все злоключения остались позади.
Покинув лагуну, шхуна, управляемая неумелыми мореходами, легла на неизвестный курс, а вернее, просто на запад. Погода, как и настроение экипажа было превосходным, даже несмотря на то, что шли мы неизвестно куда и непонятно как. Приходилось постоянно стоять на штурвале, но вероятность отклониться от курса была велика, так как из приборов работал только телеграф, который давал распоряжение в машинное отделение о необходимой скорости судна. Двигались на малом ходу, осматривая поверхность моря на наличие островков и рифов, используя сильное зрение матросов Боба и Кувалды. Бинокли мы так и не нашли, решив, что их забрали с собой беглецы. Днём ориентировались по солнцу, а ночью максимально скидывали скорость и практически ложась в дрейф, вставали носом на волну. Вновь пытались разобраться с картами, но поскольку мы не знали где точно находились, все наши старания сводились к нулю. Тем не, менее, мы, не теряя бодрости духа, хорошо питались, поглощая, быстро тающие съестные запасы, крепко спали и безукоризненно несли вахту и только на третий день вспомнили про боцмана в подшкиперской. Пришлось поднимать труп, который уже начинал попахивать, окоченел и никак не хотел пролазить в люк. Когда он оказался на палубе, мы привязали к ногам покойного тяжёлый фланец, завернули в простыню и предали бренное тело морю. Помещение проветрили, к вечеру задраили люк и в скором времени забыли о неприятном моменте.
Сегодня, Виктор Эдуардович, преисполненный мечтами о скором возвращении домой, балагурил за обедом в кают-компании, ежеминутно шутил и со смехом вспоминал пройденные трудности. Жюли неустанно поддерживала быт, следила за чистотой и вовремя подавала трапезу. Нам с Бенезетом приходилось менять друг друга каждые четыре часа, потому что к машинному отделению мы больше никого не подпускали. Остальные по очереди вставали за штурвал, наблюдая за солнцем. Так прошло трое суток и пока, насколько позволяли невооружённые глаза, ни берега никакого-либо островка видно не было. Как обычно и бывает, после умиротворяющего затишья, погода стала ухудшаться. И вот настал тот момент, которого мы, сухопутные люди больше всего боялись. То был сильнейший шторм. Он навалился разом, безжалостно швыряя в разные стороны небольшое судно, всеми силами пытаясь поглотить навеки, эту сотворённое человеческим прогрессом плавающую и доведённую до ума железную конструкцию. Шхуна летела вниз, с волны, зависала, словно попадала в невесомость, чтобы потом опять взобраться на огромный вал. В эти секунду всё замирало, главный двигатель, шум, все свободно перемещающиеся предметы и наши сердца. Ходить по машинному отделению было практически невозможно. Как многих из нашего экипажа меня не мутило, но и находиться здесь было очень опасно. Что-то громыхало, звенело, рассыпались ящики с не закреплённым инструментом и запчастями, включая болты, гайки и прочей металлической мелочью.