Ранним утром, спустя четверо суток, Бенезет выпил чашку последнего кофе и спустился в машинное отделение. Он постоял возле главного двигателя, почесал затылок и уже скорее в силу привычки, отправился проверить воздух, чтобы провернуть машину. Он перевел топливную рейку на полный и подал воздух для пуска. Двигатель несколько раз подозрительно чихнул, затем громко ухнул и завёлся. От неожиданности француз присел на палубу и глупо улыбаясь наблюдал за работающим главным агрегатом, который громко чавкал, жадно поглощая дизельное топливо. Поскольку обороты стояли на максимум, то винт, взбивая пену, крутился, и шхуна дёрнулась, ещё больше впиваясь в подводную преграду. Первым в машинное отделение, громка стуча чужими, найденными в судовой кладовке, ботинками прибежал Шпала, а за ним, издавая радостные возгласы, все остальные. Я посмотрел на одухотворённое лицо Бенезета, сидящего на палубе в позе тибетского монаха, перевёл топливную рейку в минимум и заглушил двигатель. Наступила тишина, в которой никто не проронил ни слова, понимая, что радовались по инерции, в силу прошлых надежд и ожиданий, потому что теперь было уже слишком поздно и сдвинуть судно обратно в море могло только чудо. Потянулись однообразные дни. Погода, как назло, была замечательная, но мы продолжали ждать шторм и каждый день проверяли направление течения, которое не меняло своего направления и видимо вообще не собиралось этого делать. На судне нашлось несколько удочек и теперь всё по очереди пытались ловить рыбу, что было малоуспешным занятием. Несколько каких-то подозрительных рыбок-колючек и миниатюрная рыба-змея, вот и весь улов. Решили поставить крабовые ловушки, применив для наживы драгоценные запасы убывающего продовольствия, набив специальные банки с отверстиями последними рыбными консервами. И вот на следующее утро нас ждал приятный сюрприз. Пять ловушек, которые бросили с борта судна, на глубину, были на четверть наполнены небольшими длинноногими крабами. Несмотря на то, что мяса в худосочном крабе было немного, но при большом количестве можно было пополнить белком, начинающие голодать, организмы. Так что всё выловленная колючка, скудные отходы и вообще всё что имело запах пищи шло на наживу, а иначе данная, плачевная ситуация плюс пустые желудки ничего хорошего не предвещали. Все более или менее держались, подбадривая друг друга. Всё, кроме Раковского, который погряз в депрессии. Валентин Эдуардович не узнавал себя, ведь даже в тяжёлые для него и криминального бизнеса, времена он не терял бодрости духа, что и помогало ему выжить и оставаться на плаву. А сейчас, он стал забываться, проводил всё время на мостике, на диванчике в лоцманской или в капитанском кресле, бездумно наблюдая за морем. Бывало, поднимался ветерок, появлялась небольшая волна и взгляд его оживал, наполнялся надеждой, но через некоторое время всё стихало, и всепоглощающая тоска возвращалась. Всё чаще и острее болело сердце, сжимая грудную клетку невидимой, огромной и сильной рукой, которая с каждым разом всё больше и длительней наносила тупую боль. В этот вечер он опять отказался от ужина, который принесла ему француженка. Она улыбалась, говорила, что нужно есть и что она отложила для него лучшие запасы, но Валентин Эдуардович, не понимая французского языка, только кивнул головой, посмотрел на неё бесцветным взглядом и снова погрузился в себя. Он уже несколько дней не спускался в каюту, а находился здесь, на диванчике. Раковский либо дремал, спал или бодрствовал, но состояние было одно-полная отчуждённость от жизни. В эту ночь он уснул сидя, провалился в забытьё, без снов и только боль в груди, заставляла несколько раз просыпаться и надышаться воздухом, которого не хватало. Валентин Эдуардович всё чаще и чаще вдыхал, но ему казалось, что с каждым разом кислорода становиться меньше, а атмосфера наполнена душным вакуумом. Он словно куда-то падал, летел в тёмную пропасть, в глазах потемнело и воздух закончился. Утром усопшего обнаружила Жюли, когда несла ему завтрак с твёрдым намерением заставить капитана поесть. Она закричала, уронила поднос и с рыданиями бросилась вниз, на трапе налетела на Максима, ткнувшись носом в его грудь и уже тихо плача, быстро защебетала на французском, показывая рукой наверх.
Весь наш так называемый экипаж стоял вокруг могилы Валентина Эдуардовича Раковского. На сделанном из разных по размеру камней аккуратном кургане высился крест, добросовестно сделанный Бобом и Кувалдой, а ниже табличка с датами
присутствия человека на этом свете.