— Если вы искренни в своих словах, Алексей, то я согласна на ваше предложение.
— Я очень рад. — Он поцеловал ей руку. — Я также рад, что вы назвали меня по имени. В дальнейшем нам с вами надо будет обращаться друг к другу просто, как давним друзьям, и даже перейти на «ты». А теперь нам следует явиться к вашей бабушке и попросить у нее благословения. Что до меня, то мне за благословением не к кому обращаться. Родители умерли, а единственный близкий родственник — дядя Галактион, младший брат отца, живет где-то за Оренбургом и давно потерял связь с нашей семьей.
— А что занесло его в такую даль? Служба? — поинтересовалась Полина из вежливости.
— Нет. Дядя Галактион любил играть и промотал ту часть наследства, которую ему оставил дедушка. Тогда он кинулся за помощью к брату — то есть моему отцу. Но отец в то время уже лежал при смерти, а матушка рассорилась с дядей Галактионом и выгнала его вон. И дядя отправился на Урал искать золото и самоцветы. Не знаю, нашел ли, но к матушке моей больше не обращался.
— Но теперь, узнав о ее смерти, он, наверное, захочет к вам приехать?
— Не думаю. Вряд ли он пылает ко мне родственными чувствами, я его едва помню. Да и в наследстве ему ничего не принадлежит, он может рассчитывать только на мою добровольную помощь. Впрочем, может, я и помогу дяде, как единственному родственнику, если он окажется хоть немного порядочным человеком.
— Да. Мне с дядьями повезло больше, чем вам, — заметила Полина. — И я могу пригласить их на свою свадьбу… если она, конечно, состоится. Но я бы не хотела никаких пышных торжеств. После венчания — скромное застолье в кругу самых близких людей, и не более.
— Согласен. А где бы вы предпочли венчаться? Здесь, в приходской церкви, или в Москве?
— Мне все равно. Но вам, наверное, будет удобней в Москве. Ведь там вы сразу сможете уладить все дела по получению наследства.
— А здесь, в Лучистом или в Погожине, вы не хотели бы устроить праздник? — Он посмотрел на нее испытующим взглядом. — Может, вам будет приятно, чтобы Худоярский увидел вас богатой и независимой замужней дамой?
— Я не стремлюсь произвести впечатление на Худоярского! — вспыхнула Полина. — Может, это вы хотите что-то доказать Илларии? Тогда лучше сразу признайтесь в этом и мне, и самому себе.
— Вы напрасно сердитесь, Полина. Я вырвал эту женщину из своего сердца навсегда. Она мне ненавистна. Скорее застрелюсь, чем позволю ей снова затянуть меня в свои сети.
Полина заметила, как сжались кулаки Алексея, а на лице его появилось жесткое и мрачное выражение. Она сказала дрогнувшим голосом:
— Признаюсь, такая ненависть меня даже пугает. Она опаснее, чем равнодушие, потому что… потому что может перейти в любовь.
— Вас пугает моя ненависть к Илларии или ваша к Киприану? — Алексей бросил на девушку косой взгляд. — Насчет меня можете не беспокоиться. Моя ненависть не такого рода, чтобы перейти в любовь.
— Неужели это после моего рассказа вы так сильно возненавидели Илларию?
Он несколько секунд молчал, словно не решаясь открыться собеседнице, потом заговорил отрывисто и резко:
— Не только. Давеча побывав в ее доме, я вдруг подумал, что именно она могла отравить мою мать. Я заметил на столике у Илларии флакон с нюхательной солью и вспомнил, что матушка тоже пользовалась такими флаконами. А ведь Иллария однажды посещала наш дом в Погожине. Матушка как раз отлучилась в церковь, меня тоже не было, а в доме царила суета, готовились к отъезду в Москву. Кто-то из слуг привел Илларию в гостиную, предложил подождать барыню. Но гостья не дождалась хозяйки и скоро уехала. В тот день, я думаю, у Илларии была возможность заглянуть в матушкину комнату и поменять у нее на столе флакон. Ей ведь не терпелось поскорей добраться до моего наследства…
— Но это всего лишь подозрения, — неуверенно возразила Полина. — Сотни женщин пользуются подобными флаконами.
— Да, это подозрения, я ничего не могу доказать, но и отделаться от этой мысли не могу… Сегодня был момент, когда я хотел убить Илларию… — Он снова непроизвольно сжал кулаки.
— Не сходите с ума, Алексей. — Полина осторожно накрыла его сжатый кулак своей ладонью. — Я все-таки думаю, что Иллария не могла этого сделать. А если сделала, то Бог ее накажет, рано или поздно. Но вы не берите на себя роль высшего судии.
— Вы верите в Божье возмездие, милая барышня. Как бы я хотел тоже в это верить… Но, однако же, не будем изводить себя горькими подозрениями и пустыми мечтами о справедливости. Осуществим то, что в наших силах. Итак, я сделал вам предложение, вы его приняли, теперь дело за Анастасией Михайловной. Ведь без ее согласия вы вряд ли на что-то решитесь.