Она даже головой встряхнула: не сносит ли крышу у Наташи Рудиной?
Большой стол в гостиной был уже накрыт белоснежной скатертью. Мать, как обычно, не признавала никаких клеенок. Почему-то вдруг выплыло из памяти лицо Нели Новиковой и ее пристрастие к белым скатертям. Они бы с Наташиной мамой нашли общий язык. Только чего в их городе появляться Неле Новиковой?
— Напоминают мне клеенки общепит, и все тут, — бурчала мама, когда кто-то из нечаянных гостей советовал ей не слишком церемониться.
Она частенько вспоминала — в узком семейном кругу — одну свою подругу, которая в шкафу держала стопку скатертей и ни разу ими так и не воспользовалась. Каждый раз, видимо, рисовала себе картины, как белую скатерть заливают вином или чем-то еще трудно отстирываемым, и махала рукой: а ну ее, эту скатерть!
— Мы так привыкли жить кое-как, что и не стремимся свой быт хоть сколько-нибудь улучшить, — говорила мама. — Человек вначале себя не любит и соглашается на всевозможные упрощения, кожзаменители и фальсификацию чувств, а потом в очереди готов соседу горло перегрызть.
— Ну у тебя, мать, и аналогии, — удивлялся отец, — от скатерти к людской злобе.
— Так ведь злоба от чего идет, — развивала свою мысль мама. — От того, что человек себя красоты лишает, не хочет подле себя мусор разгрести, а вываливает все тут же у порога.
Наташа одобряла мнение матери. И то, что в доме были в ходу льняные скатерти и салфетки, и то, что в подсвечниках горели свечи. Не только по праздникам, а просто по вечерам. И немыслимой сложности салаты, просто так, под настроение. Устраивали себе маленькие праздники, от чего и жизнь даже в самые мрачные периоды не казалась безнадежной. Одобряла, а сама чуть не отвыкла от скатертей, привыкая к клеенке как к символу чего-то примитивного и заурядного.
За столом говорили в основном о Наташином будущем. Имени погибшего зятя старались не упоминать. Опасались рецидивов того темного времени, когда Наташа так глубоко ушла в себя, что жила как бы по привычке и целых два года не приезжала домой.
А когда на третий год приехала, то начинала плакать при любом упоминании о Косте и ее семейной жизни, ночами не спала, так что матери пришлось повести ее к врачу, который выписал ей снотворное.
— Привыкну к таблеткам, вообще без них спать не смогу, — ворчала Наташа.
— Я выписываю вам таблетки, — не согласилась врач, — чтобы вылечить у вас нарушение сна, а вовсе не для того, чтобы вы пользовались ими постоянно.
Ведь есть же люди, которые быстро забывают свои невзгоды. Включая смерть близкого человека. Пережили, месячишко поплакали и пошли себе дальше, не оглядываясь. Странно, что только теперь Наташа нашла своему поведению объяснение. Ее страшила опять все та же боязнь перемен: а как она сможет жить одна, а как станет привыкать к кому-то другому? А вдруг на этот раз жизнь не сложится? Смешно требовать от жизни гарантий, словно в часовой мастерской, но Наташа хотела именно этого.
Родные снисходили к этой ее слабости, но не понимали, почему она не такая, как они? И все хотели перетянуть ее на свою сторону. Научить забывать, что ли.
— Сестрица, ты, помнится, неплохо рисовала, — тормошил ее за столом Валерка.
— Мало ли, художником я все равно не стала бы.
— А вот визажистом могла бы. Со своим знанием косметики. Знаешь, сколько они зарабатывают!
— Еще чего, — посуровел отец. — Для этого, наверное, и высшего образования не нужно. Любая малограмотная девчонка такую специальность освоит.
Он гордился, что оба его отпрыска имели дипломы инженеров.
— На фиг ей диплом? Мне мой что-то дает? Я работаю совсем в другой области. Начал сначала и, между прочим, стал профессионалом. И Наташке можно всего лишь закончить курсы.
— Куда ты ее толкаешь, куда? В ту же яму, в которой сам сидишь?
— Ни в какой яме я не сижу! — в свою очередь, закричал брат. — А сбой может в любом деле произойти.
— Ага, потом таких сбившихся находят в подъездах с пулей в голове!
— Чего это они? — шепотом спросила Наташа у матери.
— Да тут как-то приходили по Валеркину душу двое бритоголовых. Отец тогда за него так переволновался, до сих пор забыть не может. Мол, на госпредприятии его бы никто преследовать не стал. А Валерка сказал, что никогда не будет работать на государство, которое не только не считается с его правами гражданина, не платит ему долги, а при случае вообще может без штанов оставить. Отец стал спорить, доказывать, что такое случается во всех странах. Что и в Америке было в тридцатые годы. На что Валерик отвечал: теперь понятно, что от Америки мы на семьдесят лет отстали. Отца ты же знаешь, он вообще не допускает мысли, будто какая-то Америка лучше нас. В общем, они поссорились и месяц не разговаривали.