Правда, надолго его не хватало. Едва борода вырастала больше приличного, вместо того, чтобы ухаживать за ней, поддерживая нужную длину и форму, Володя ее попросту сбривал. Месяц-другой, а то и вовсе до самой зимы, брился, а как наступали холода, в очередной раз с величайшим удовольствием откладывал бритву в сторону. Наталья Станиславовна непременно ворчала, пытаясь убедить работодателя, что без бороды он выглядит куда моложе и симпатичнее, но тот порой отличался поразительным упорством, и назло отказывался бриться.
Виктор спал на спине, раскинув руки. Челюсть немного опустилась, приоткрыв рот, из-за чего он приобрел вид не вполне адекватного человека: казалось, из уголка губ вот-вот потечет тонкая струйка слюны. Зрелище оказалось не слишком приятным, и Владимир тронул брата за плечо.
Тот дернулся:
— А? Что?
Мутный взгляд не сразу сфокусировался на хозяине дома. Виктор часто заморгал, спросил:
— Что, храпел?
— Да нет, посапывал тихонько. Мы собирались отметить встречу, помнишь?
Гость рывком сел в кровати, кивнул с закрытыми глазами, пробормотав:
— Угу. Я щас.
Голова его безвольно свесилась на грудь, и Владимир негромко засмеялся:
— Да ладно, спи уж.
Покинув комнату, он тихонько прикрыл за собою дверь. Прошел в гостиную, включил телевизор. Однако мелькание картинок лишь вызвало раздражение, и он нажал кнопку "off". Лучше он подумает, повспоминает их с братом общее детство, разобщенную юность. Когда между ними пролегла проклятая трещина?
Не прошло и пяти минут, как на пороге возник заспанный Виктор. Чуть отекшее со сна лицо, заломанные на бок волосы.
— Ну чо? — проворчал он, присаживаясь в кресло. — Разбудил — и в кусты?
Закуски хватило бы на десятерых: Наталья Станиславовна готовила много и разнообразно, никогда не допуская, чтобы Владимир дважды в день ел одно и то же. Кроме того, он и сам заехал в супермаркет, подкупил кое-чего к столу — хотелось, быть может, не столько побаловать брата, сколько удивить его, поразить воображение собственными возможностями: смотри, дескать, кого ты схоронил раньше времени!
Банальную водку даже не стал выставлять на стол — брат приехал, тут меньше, чем хорошим коньяком, не обойдешься.
— Ну что, Витька, вот и свиделись, — он выжидательно протянул рюмку навстречу. — Честно сказать, не думал, что еще когда-нибудь тебя увижу. После такого…
— Да ладно! — Виктор чересчур активно чокнулся, едва не разбив обе рюмки. — Что было, то было, быльем поросло. Подумаешь… Пацан был, вот и…
Владимир не хотел трогать больную тему, но в груди нестерпимо жгло, обида требовала сатисфакции: так вдруг больно стало, как будто все это произошло только что — и предательство брата, и смерть мамы. Он махом опрокинул в себя рюмку, даже не почувствовав вкуса коньяку.
— Пацан, говоришь? А это ничего, что я теперь в родной дом вернуться не могу? От меня же все шарахаться будут: покойник воскрес! А то, что мать не позволил похоронить — это тоже быльем поросло? Сволочь ты, Витя! Причем редкая.
Виктору бы возразить, да не нашелся, чем. После коньяка перехватило дыхание, но заставить себя проглотить хоть что-нибудь было выше его сил. Едва отдышавшись, ответил покладисто:
— Сволочь. Сам не понимаю, как умудрился… Думаешь, я не жалел? А что толку, когда уже всем и каждому в красках живописал, как тебя грузовик прям на моих глазах раздавил. Знаешь, я, наверное, тоже владею художественным словом…
Он виновато улыбнулся и продолжил:
— Ну не мог я им сказать, что соврал! Не мог! Одно б дело про тебя соврал, так ведь я еще и мать подставил. Вроде как письма ей за тебя пишу, а она, старая, и не догадывается: типа, после батиной смерти умишком поехала малость. Остальное уж люди сами додумали. Мол, Настасья разом мужа и сына схоронила, так чего ж удивляться. Так до самой смерти ее блаженной и считали. Ну гад я, гад! Так дави меня, чего смотришь?!
А Владимиру уже совсем не хотелось его давить. Злость прошла, осталась одна жалость. Видать, и без того его жизнь-то наказала — вон какой приехал: побитый, неуверенный в себе. Куда только гонор подевался? Видать, досталось ему дома, от родной-то жены. От хороших разве сбегают?
— Так что там у тебя с женой-то произошло? Чего не поделили?
— Да что мне с ней делить? — Виктор все еще говорил повышенным тоном. — Стерва, говорю ж. Она мне еще ультиматумы будет ставить. Я, говорит, из этого дома не уйду — это теперь мой дом. Типа, сам уматывай. Я и умотал.
Владимир не ответил, старательно отрезая от голубца кусок: капуста никак не желала поддаваться.
— А куда мне еще идти? — продолжил Виктор, успокаиваясь. — К другой бабе? Да ну их, надоели. Все, как одна, от тебя чего-то требуют. И правильно ты их описываешь: у них один тип имеется, особо стервозный называется. К ним на пушечный выстрел приближаться нельзя, иначе все, считай, пропал: своими проблемами замучают. От же ж народ: только дай на кого повесить обязательства, другого им не надо. И поют, как одна: ты должен, ты обязан. Да никому я ничего не обязан! Могу я хоть немного пожить для себя?!
— Для себя? — Володя справился, наконец, с непослушной капустой. Голубцы оказались, как всегда, вкуснейшими — Наталья Станиславовна знала в них толк. — Для себя живут неженатые, да и то, должен признать, это несколько надоедает. Иной раз и хочется какой-нибудь ответственности, да не за кого… Я бы, например, с удовольствием пацана в садик водил, вечером обратно забирал. По выходным водил его в зоопарк, в кукольный театр. Книжки бы ему читал. Да что там — сам бы для него сказки придумывал. Нет, Вить, поверь: в одиночестве ни хрена красивого нет. Я верю, что можно устать от семейной жизни, но от одиночества, поверь, устаешь гораздо быстрее.
Виктор хохотнул:
— Во дурак! Да ты радоваться должен! Как ты вообще можешь сравнивать, если женат не был? Я вот могу равнять одиночество и… черт, как его? Женачество, что ли? — он весело фыркнул, и продолжил: — И поверь мне — ни хрена в этом женачестве хорошего нет, одна сплошная обуза.
Брат смотрел на него серьезно, задумчиво, потом спросил:
— Но ведь что-то же тебя заставило бросить одиночество?
— Что-что? Знамо что. Говорю ж: брюхо на нос полезло, вот и пожалел дуру. А так… Фиг бы она меня на себе женила!
— Уважительная причина… Правда, банальная до неприличия. Но что-то мне говорит, что не только в ней дело. Вот скажи, как на духу: а до нее — кстати, как ее зовут? И кто она мне — золовка, или невестка?
— Ирка, — недовольно пробасил тот, оставив второй вопрос без ответа.
— Ирка… Кажется, все-таки невестка: насколько я помню, золовка — это сестра мужа, к нашему случаю не подходит. И что, до нее не случалось таких проколов? Она первая залетела?
Пожевав веточку петрушки, Виктор уставился на брата мутноватым взором. То ли молодость вспоминал, то ли решал, стоит ли откровенничать.
— Да было, — признался он легкомысленно. — Они как будто специально это делают. Только не догляди — тут же: "Милый, ты должен жениться!" Щ-щас! Все брошу и женюсь!
— Но ведь женился же? Почему именно на Ирке? Значит, было в ней что-то особенное?