— Навязать, — от этого взгляда деваться было некуда.
— Да, так! — Акса кивнула, — Это был плохой час. Хотели делать договор, но не могли согласиться. It was about Christian and Muslim’s confrontation. Christians mean that was sin and big evil from Satan…
— Aksa, please, — сказала Светка, потерявшись где-то в районе греха. Юная турчанка топнула ногой и сердито ответила:
— Где я тебе беру слова про такую тему? Эти ваши, кристиани, сказали — наши умения это от шайтана! Этот… зло, вот. Надо изучить, чтобы бороться, запрещать. Мы, мусульмане, считали, что главное — не применять для плохих дел, но они говорили, нельзя заставить всех соблюдать, поэтому надо запретить и ограничить.
— У нас в России давно все никакие не христиане, — сказала Светка, — Так, суеверные просто.
— С тех пор многие времена прошли, — Акса пожала одним плечом, подняв его чуть не к уху, — Разошлись, сошлись, потом был век, когда наших почти не стало. Теперь нас снова есть много, но наши наставницы не говорят с вашими. Нет договора нигде, каждый город сами по себе. Европа толкачки зло творят почти все. Они слабые, толкают редко и близко, но если надо кого-то на дно воды затолкать — это, ну, идеальное убийство. Никаких улик, понимаешь? У нас мало такого, но зато у нас эти закрывалки, которые против всех, они таких, как ты, выкидывают насовсем. А как твоя подруга — им внушают страх. Чтобы боялись и не лезли.
— Как это — «выкидывают совсем?» — спросила Светка, выпрямляясь. Звучало… нехорошо.
— Туда, — неохотно ответила Акса, — Они могут не только место закрыть, но и человека. Сперва ничего не понимаешь. Потом ты прыгнешь, а обратно не выйдешь.
Она вспомнила, как там. Холодный серый океан внизу. Холодное чёрное небо наверху. Нематериальный, но ощутимый ветер и невыносимо сияющее чёрное солнце…
Худые теплые пальцы подхватили её руку, удерживая готовую вывалиться на пол чашку с остатками чая.
— Э-эй, — Акса смотрела на Светку в упор, глаза в глаза, едва не упершись своим прямым крупным носом в её — маленький и приподнятый. — Чашку держи. Мама не любит, когда разбить.
Она лежала всё на том же диване. Ей выдали плосковатую подушку в весёленькой жёлтой наволочке и пару жёлтых простынок с красными абстрактными узорами. Она лежала, свернувшись калачиком, упершись спиной в мягкую спинку дивана и обняв притянутые к груди колени. В окно канонически светил фонарь, расчерчивая пол косыми тенями оконных рам и пятнами листьев. Ей очень хотелось поплакать или проснуться, но надо было наоборот снова заснуть. Она чувствовала себя примерно как в раннем детстве, когда её оставляли с ночёвкой в детском саду: вот ты уже лежишь в кровати под неприятно тяжёлым шерстным одеялом в жестком пододеяльнике, и уже почти ночь, лампы погашены, только под дверью видна желтая полоса света из коридора. А ты лежишь, свернувшись калачиком, и отчаянно надеешься, что вот сейчас там, снаружи, зазвучат шаги и приглушённые голоса, и тебя шепотом будут звать, поднимут и оденут, стараясь не шуметь — и мама выведет тебя на улицу, сонную, неуклюжую, счастливую, поведёт за руку по чёрно-синему позднему вечеру домой.
Конечно, нет.
Назавтра будет серое утро, гулкие звуки с садовской кухни, недовольные голоса нянечек. Надо будет путаться в колготках, терпеть, когда тебе будут драть расчёской волосы и кое-как заплетать косичку торопливыми чужими руками, потом снова терпеть — остывающую манную кашу и молоко с пенкой…
Она почувствовала, как перехватывает горло и щиплет глаза, и от этого вдруг мгновенно полегчало. Это ж надо, разнылась! Разжалелась себя, деточка, ты подумай, утипусеньки! Бросили малышку, некому деточку на ручки взять!
Деточка. Двадцать годиков. Влипла в историю, которая на трезвый взгляд от и до выглядит дешёвкой в мягкой глянцевой обложке. И напугана-то до полусмерти, и тоскует, как по-настоящему!
Мамы нету, детка. Вместо мамы сердитая турецкая тётка, которой бы глаза на тебя не глядели, потому что ты впёрлась в местный стабильный расклад, как дурак на чужую свадьбу. И эта самая тётка тебя не оставила на милость другим тёткам (возможно, куда более сердитым), а почему-то взяла под защиту.
Светка вздохнула, немного расслабляясь, и тут снова вспомнила про Елену.
И от всей души пожелала ей сейчас спать в своём номере в отеле.
Глава 31.
Женщина, открывшая дверь, была, как говорится, одного с Еленой поля ягода. Немногим старше — к тридцати или около того, она с первого взгляда производила впечатление очень благополучной и самоуверенной. Елена отлично знала, что сама выглядит так для новых знакомых, и понимала, почему. А ещё она с этого же первого взгляда поняла, что, хотя они похожи, это сходство молодого тощего волка и матёрого альфы. Ей придётся ещё поработать над собой, чтобы стать такой, как вот эта.
Вот эта между тем вздёрнула соболиные брови, обозначив едва заметные морщинки на смуглом лбу, и спросила что-то по-турецки.
У Елены в голове пронеслась отчаянная мысль, что эта мадам запросто может не знать английского, но та развеяла её опасения, сказав со вполне приличным произношением:
— Кто ты и что ты хочешь?
Честно говоря, английский у неё был получше, чем у самой Елены.
— Добрый день, — она постаралась придать лицу спокойное и приветливое выражение, — Я ищу Йилдыз Кайя. С рекомендацией от Софии Веселовой.
Лицо женщины слегка напряглось в непонятном выражении — отвращение? Опаска? Подозрение? Елена снова окинула её взглядом и вдруг ощутила необычное для себя щемящее чувство зависти. Предполагаемая Йилдыз была чертовски красива — как актриса из сериала про султанов. Её чёрные, гладкие волосы лежали в высокой сложной причёске. Золотистая кожа сияла. Большие тёмные глаза затенены длинными пушистыми ресницами. Она была высокой и хорошо сложенной, и её изумительную фигуру умело подчёркивали лёгкая жёлтая блузка без рукавов и идеально сидящая синяя юбка-карандаш. Красавица стояла в дверях, как в раме, положив пальцы в кольцах на дверной косяк.
Елена спохватилась, что, позабыв о приличиях попросту пялится на незнакомку. А та явно поняла и её интерес, и замешательство, и с её лица ушло напряжение, сменившись усмешкой.
— Как тебя зовут? — спросила она, открывая дверь шире.
— Елена, — ответила Елена, чувствуя, что впервые за долгое время краснеет вовсе не от жары или усталости.
— Я Йилдыз, — женщина отступила назад, в затенённый коридор, — Заходи.
Когда Елена только подошла к двухэтажному белому зданию, перед которым небольшим кругом расступались деревья, она почему-то думала, что ей придётся долго искать вход, стучать, объясняться. Но она едва успела окинуть взглядом фасад с двумя рядами узких окон, забранных решетками, как дверь на углу открылась. Как будто Йилдыз следила за ней из окна.
— Я собиралась уехать, — сказала женщина на её невысказанные подозрения, — У меня мало времени. — Они шли по прохладному коридору мимо закрытых белых дверей, и, кажется, прошли весь дом насквозь, оказавшись в конце концов в большой угловой комнате. Обстановка была типичная офисно-конторская — стеллажи с папками, большой принтер на тумбочке в углу, несколько столов с компьютерами и лотками для документов. Йилдыз прошла к дальнему столу, села в крутящееся кресло и указала Елене на обычный офисный стул напротив. Сложила руки перед собой, глядя на Елену очень внимательно.
— Что тебе нужно?
Елена собралась с мыслями. Рассказывать про Светкины проблемы с перемещениями явно было несвоевременно. Сейчас важнее было понять, что тут вообще происходит, и жива ли эта курица вообще. Она сказала:
— Мою подругу захватили. «Толкательница» из местных её куда-то кинула. Ей можно как-то помочь?
Йилдыз отвела взгляд в сторону, погладила пальцами тыльную сторону другой ладони. Вид у неё снова стал как при звуках имени Сони, и тут Елена отчётливо поняла, что это не страх и не отвращение. Это была сильная злость, которую этой в высшей степени приличной даме очень не хотелось открыто демонстрировать. Красавица справилась с мимикой и снова посмотрела на Елену: