— Девочка, ты с ума сошла? — спросила Елена злобно, — Или ты смерти моей хочешь? Какой чай, нахер, в такую жару?
Акса повернулась к холодильнику, вытащила большую бутылку колы и, подцепив с сушилки пару стаканов, принесла все на стол. Бухнула бутылку перед Еленой и с издёвкой сказала:
— Жирным всегда жарко! Не представляю, как ты тут летом-то, бедная.
— Ах ты мелкая… — начала Елена, но тут на пороге показалась Ёзге. Я вскочила, свернула бутылке с колой крышечку и триумфально облилась с головы до ног.
Все четверо уставились на меня с одинаковым выражением брезгливого недоумения.
— Прошу прощения, — сказала я, налила себе полстакана колы и выпила залпом. Пузырьки тут же шибанули в нос, так что я зажмурилась и несколько секунд пережидала. Мокрые пятна на футболке тут же начали испаряться, и это было даже приятно.
Я открыла глаза и сказала:
— Надо поговорить.
Ёзге покачала головой, повернулась и что-то быстро сказала Аксе по-турецки. Я вопросительно взглянула на Елену.
— Да ничего такого, — Елена пожала плечами, — велела ей стаканы на всех достать. Реально же невозможно сейчас чай пить!
Наконец, стаканы выстроились на столе, а мы все уселись вокруг. Надо было начать разговор, но на всех четверых нашла какая-то дурацкая нерешительность. Мы смотрели друг на друга, косясь вправо и влево, хватаясь каждая за свой стакан, облизывая губы и нервно сглатывая. Кто-то должен был начать, и, боже мой, можно это буду не я. Наконец, Ёзге решилась:
— Ну, что же. Я так понимаю, произошло нечто особенное, раз вы решили прийти ко мне. — Она посмотрела мне в глаза, и мне захотелось спрятаться. — Из того, что Елена рассказала, я ничего не поняла. Какая-то новая толкачка у вас в городе? При чём тут Соня? При чём тут мы?
Охохо. Вот тут мне придётся-таки рассказывать. Ну ладно.
— Я случайно узнала кое-что про Соню, — говорю я осторожно. Что-то, наверное, известно им самим, вопрос — что. — Так получилось, что она меня… не чует? Не знаю, как сказать. Когда я прыгаю, она об этом знает. А вот когда я рядом нахожусь — нет. Я немного за ней понаблюдала. Поковырялась в сети, поискала людей, которые с ней связаны. Нашла кое-кого…
— Кого? — быстро спросила Ёзге. Елена пока что молча слушала.
— Женщина одна… была, — мне очень не хотелось вдаваться. Но придётся. — Так получилось, что у моей бабушки была старая подруга, Нора Витальевна. И в прямом и в переносном смысле старая. Она была толкачка, но слабая, и никогда не использовала… ну, только в демонстрационных целях. Она Соне приходится вроде бы наставницей. Или у них была одна общая наставница… Это… мне бы и в голову не пришло. Наших же довольно мало, на самом деле. В миллионном городе сейчас всего пятеро, ещё столько же разъехались в последние годы. Но получается, что мы как бы всегда где-то поблизости.
— Так везде. И всегда было. — Ёзге потянулась снова к бутылке с колой, начала было наливать в стакан — и замерла, не долив. Спросила:
— Что с ней стало?
— Я думаю, Соня её убила. За то, что она отдала мне свои записи. — Ну вот, самая неприятная часть сказана, но объясняться придётся ещё долго.
— Погоди, — тут Елена словно проснулась, повернулась ко мне, хмурясь, — Ты мне этого не рассказывала.
— Да я собиралась, — вру я, — Это было недавно, пару месяцев назад всего. Ты сидишь в Стамбуле минимум до декабря, а я собиралась заглянуть к бабушке и свалить в Испанию до Нового Года. Раз уж с визой повезло… А в январе встретились бы как обычно.
— Как будто нельзя письмо написать, — Елена снова включила сварливый тон, и в сочетании с английскими словами это звучало странно и смешно.
— Не надо об этом писать, — медленно произнесла Ёзге, — Всё правильно сделала, девочка. Где записи?
— В надёжном месте, — это как раз правда. И чёрта с два я скажу, где это место находится.
— Ладно, — Ёзге интересует не это. — Что там с Соней?
— Соня — «муравьиный лев», — говорю я, — И закрывалка охрененной силы. Ей нужна эта новая толкачка, Настя, и ей нужна путешественница такой же силы. Потому что она задумала закрыть… Ну, всю страну ей не под силу, наверное. Но город — точно сможет. И самое поганое, я так поняла, что путешественница совершенно не обязательно должна в этом добровольно участвовать.
— «Муравьиный лев», — повторила Ёзге, — И закрывалка. — Лицо её ненадолго стало задумчивым, она как будто что-то подсчитывала. Потом её взгляд вернулся к моему лицу:
— У вас проблема, я понимаю. Мы отчасти знали…но это не наше дело. Мы договорились с Европой, подписали новое соглашение и соблюдаем его. Китай тоже планирует присоединиться. Штаты… ну, у них там своя специфика, и нам они, в целом, не опасны. А Россия промолчала, никого ваших не было. Вы… сами по себе. Вот сами и разбирайтесь.
Вот же чёрт. Истинная правда, никто из «наших» не поехал на ту встречу. Потому что нету у нас никаких «наших». Никто не захотел договариваться, насколько я понимаю. Я вспомнила рыжую толстую девочку в спортивном костюме, которая поймала меня у подъезда, когда я навещала бабушку.
Я её выслушала, конечно. И честно сказала: мне всё равно. Я тут не живу, а когда появляюсь — веду себя тихо и незаметно. А Соня… что ты сделаешь с Соней? Она сидит тут, в городе, как паук в углу, на другие города не претендует. Отчасти даже доброе дело делает, отлавливая неофиток, ошалевших от ужаса после своего первого раза.
(Тогда у меня ещё не было тетрадки Норы Витальевны)
Кажется, она пыталась устроить какое-то там собрание. Может, на него даже кто-то добрался, в конце концов, в крупных городах человек по пять-шесть есть, а в столице десятка три, учитывая понаехов с соседних республик. Но тем, кто носит защиту или как-то компенсируется, тем более пофиг, толкачки организовались в собственную сеть и на остальных плевали, Соня им не враг, а часть агентуры, а активных путешественниц, таких как я… нет, таких, как я — вообще больше нет. Одним словом, нет у нас никакой такой организации.
— Но мы можем поторговаться за помощь, — говорит вдруг Елена. И пока я не успела возразить или задать вопросы, она продолжает:
— Вы же хотели открыть Стамбул. И вы теперь точно не можете сделать это сами.
Кажется, Ёзге именно этого и ждала. Она откидывается на спинку стула, укладывает руки на стол и в упор смотрит на меня. И отвечает — как бы Елене, но на самом деле мне:
— Мы можем поторговаться.
Глава 47.
Морской окунь Насте попался отличный. Размороженный, конечно, но правильно: рыбки были хорошего ярко-красного цвета, чешуя с них не облазила, шипастые плавники не обломаны и не обтрёпаны пятнистые хвосты. Пока в кастрюльке закипала вода для риса, Настя, облачившись в резиновые перчатки и вооружившись кухонными ножницами, аккуратно состригала длинные плавниковые шипы.
У Насти было отличное настроение. В понедельник она вела всего одну пару у первокурсников, и ничего не мешало ей потом тихо улизнуть из универа и сесть на трамвай, который неспешно довёз её до тихого, незаметного переулка. Переулок в свою очередь привёл Настю к старому деревянному дому с колоритной резьбой по фасаду и парой огромных старых яблонь в палисаднике. Сейчас, в конце октября, деверья стояли уже совсем голые, а толстый слой листьев, покрывающий палисадник, потемнел и подраскис от дождей.
О том, что происходило в этом доме, Настя поклялась никому не сообщать. Это было одновременно необычно, как-то театрально-глуповато, но и завлекательно. Там происходило… странное. Соня заставила её стоять, закрыв глаза, посреди большой пустой комнаты и чуять. Она ходила вокруг, двигала как-то руками, Настя ощущала время от времени лёгкие потоки воздуха перед лицом и вокруг тела, а больше — ничего. Но, когда Соня скомандовала открыть глаза, то сама выглядела до смешного довольной.
— Я ничего не поняла, — призналась Настя.
— Тебе и не надо, — посмеиваясь ответила «наставница». — Сейчас проверим кое-что, — и, даже не договорив, Соня быстро шагнула к Насте.