Она была одета в длинное темно-синее платье из грубого льна. Явно не дешевое и точно не подходящее для длительных лесных походов. Иной одежды она с собой взять не смогла. Ткань местами рваная, местами грязная. В начале привала она долго делала что-то с волосами. В результате они оказались собранными в симпатичную косу, перевязанную непонятно чем.
Одежда Эвиса и Ремая перепачкана кровью: у Эвиса только рубаха, у Ремая – и рубаха, и штаны.
Ремай выглядел побитым: один глаз сильно заплыл, под вторым красовался синяк. Сложно было определить, в каком состоянии находилась шея, так как мужчина вновь намотал платок. Спутники по неловким движениям определили, что ранения не дают ему покоя. Он старался не шевелить головой без лишней необходимости, а если шевелил, то на лице появлялись гримасы боли. Он явно страдал, хотя и старался этого не показывать. В глазах что-то изменилось. Пропала явно читавшаяся в них последние месяцы обреченность. В них вновь загорелся огонь. Вообще же во взгляде чувствовалась какая-то суета. Неопределенность.
Бледность Эвиса странным образом исчезла. От ранения он потерял немало крови, но быстро пришел в себя. Скорее, чудом, чем без него. Юноша казался задумчивым, но ненапряженным. Путь из города, несмотря на предыдущие обстоятельства, дался ему легко.
Они закончили с едой. Часть мяса, несмотря на неутоленный полностью голод, решили оставить на будущее.
Путники сидели полукругом возле потушенного костра. Никто не хотел прерывать молчание. Ирид ковырял палкой землю, Сэйра и Танир сидели, закрыв глаза, Ремай и Эвис смотрели друг на друга.
Тишину нарушила Сэйра, сказав:
– Эвис, наколдуешь яблок? Мне хочется не их, а посмотреть на чудо. Давно хотела попросить об этом.
– Для этого нужна яблоня или хотя бы семечко. Из ничего деревья не возникают.
– Как ты вообще домыслил… додумал до того, что такое возможно?
– Я размышлял об этом. Размышлял долго и упорно. Понял, что самые странные вещи я делал именно тогда, когда присутствовала опасность. В такие моменты мир ощущается лучше. Он сам открывается. Это как в сражении со Зверем… тогда я вдруг решил, что могу использовать корни деревьев и листья, и они послужили мне оружием.
– Отстань от него, не видишь разве, как все озадачены, – вмешался в разговор Ремай.
– Чего ты опять мне грубишь? – раздраженно спросила Сэйра.
– Он всегда грубит. Во всяком случае, грубил, пока не получил подарочек от Творца. Потом притих малость. Сейчас, вижу, опять к себе истинному возвращается, – произнес Ирид.
– Да что ты мелешь? – сердился Ремай.
– Вот, узнаю тебя прежнего! – усмехнулся Ирид. – А почему? Ты сейчас злостью на меня плещешь, но не в землю, а в глаза смотришь. Всю дорогу шел да бурчал себе под нос, а тут заговорил уверенно и открыто.
Ремай хотел возразить, но не нашел подходящих слов, так как понял правоту собеседника. Ранее он нес тяжкое бремя, которое лишало его части себя. Бремя исчезло – ощущения сменились.
– Ирид, почему ты пошел вслед за Эвисом? – спросила Сэйра.
– Потому что вижу немного больше, чем видите вы, дурачье наивное.
Никто не отреагировал на то ли обидное, то ли невинное ругательство.
– Я понимал, насколько вам непросто будет. Непросто будет главного добиться, – продолжил Ирид.
– Главного? Чего же? – спросил Ремай.
– Спасения твоей головы, конечно же! Разве непонятно? Ты центр всего. И не только для нас, но и всего мира вообще, – громко рассмеялся Ирид.
Раздражаясь все больше, Ремай сказал:
– Злиться на тебя не хочу. Точнее хочу, но не буду. Прекращай, давай.
– Ирид, у тебя есть дети? Жена? – спросила Сэйра.
– Два сына. Оба уже при своих семьях. Жена умерла пять лет назад. Жаль, но такое бывает.
– Вот и сидел бы на месте да внуков нянчил, чем по лесам бродить, – сказал Ремай.
– Вот возьму и уйду восвояси. Что меня здесь держало и держит? А ты разве не желаешь отправиться на все четыре стороны? Куда-нибудь дальше, чем я?
– Никак не пойму, зачем ты мне постоянно тычешь чем-то подобным. Я не говорил, что уйти собираюсь.
– Говорил не ты, а глаза твои. Я по ним читаю. По тому взгляду, которым ты на Эвиса смотришь.