Откуда они взялись?
Он оторвал кусок от рубахи, положил перед собой и, сосредоточившись, провел над ним рукой.
– В тебе содержится идея быть частью чего-то – стань, чем хочешь. Стань чем угодно. Прояви себя.
Никаких изменений. Ткань оставалась все той же безжизненной тряпкой.
Эвис со злостью схватил обрывок, скомкал и отбросил.
Свечение карбункула в этот момент усилилось.
Юноша не хотел смотреть на него. Он встал и пошел куда-то.
Просто пошел.
Мысли кружились. Хотелось, чтобы они исчезли.
– Помню, как ты была добра. Добра ко всему живому. Помню, ты плакала, когда я убил белку. Я тогда обиделся, так как нам нечего было есть, а кроме нее я ничего не смог добыть. Помнишь, ты заставила меня похоронить ее? Смешно, правда!? Мы ничего не ели три дня, а ужин закопали в землю.
Он шел и улыбался.
– Потом я перестал показывать животных и птиц, которых ловил. Ты была маленькая и верила в то, что мясо просто лежит под деревьями и ждет, когда я соберу. Как-то я рассказал о волшебном дубе, на котором растет хлеб. Да, помню это! А ты помнишь? Ты потом дней десять просила отвезти к нему. Ты хотела на него посмотреть, постоянно спрашивала про него. Только и делала, что задавала одни и те же вопросы. Я тогда еще зачем-то добавил, что на самой макушке этого дерева растет необычный листок – золотой, излучающий свет, подобный солнечному. Ты меня раз сто просила описать его. Знаешь, тогда это ужасно меня раздражало, но сейчас я бы с радостью рассказал о нем хоть тысячу раз.
Он шел долго без остановок, не разбирая дорогу. Усталость отсутствовала. Точнее, она накатывала волнами, но тут же отступала. Тело восстанавливало себя. Происходило это постоянно и без его воли. Эвис с наивной надеждой посмотрел вперед, ожидая увидеть хоть какие-то перемены, но ничего не изменилось – все та же бескрайняя, безликая пустота.
– Помнишь, твой любимый платок – ярко-алый… шелковый? Сейчас стыдно признаться, но я украл его на базаре. Да, мы тогда много воровали, но брали только еду и необходимое. А платок… платок я забрал просто так – хотел побаловать тебя. Ты так радовалась ему! Носила, не снимая, никогда не давала мне даже притронуться. А вот я помню, как однажды я сильно заболел. Ты решила вылечить и среди ночи тайком перевязала мне горло этим платком. Сам по себе он, конечно, мне не помог, но твоя забота… твоя доброта… Мне кажется, именно благодаря ей я так быстро поправился.
Эвис резко обернулся, надеясь, что камень, оставшись далеко позади, потерялся в бескрайней пустоте. Но надежды не оправдались. Мерцающий карбункул висел всего в двадцати шагах от него, словно привязанный незримой нитью. Он манил, обещая избавление.
– Вот видишь, – сказал Эвис в пустоту, – я уже почти ушел от него. Осталось немного…
Он вновь пошел куда-то, не выбирая направления. Небыстро, но уверенно. Юноша пробовал не дышать. Это получалось. Да, возникали неудобства, но дыхание теперь не являлось необходимостью. Прежние выводы оказались верными – он существовал вне зависимости от тех условий, которые ранее казались обязательными.
Но что же это за место?
Эвис много раз оказывался в белой пустоте во снах и видениях. Нет, на этот раз он не в них. Почему? Там постоянно что-то происходило само по себе, независимо от его воли. Во всем присутствовал хаос. Никто ничем не управлял намеренно. Сейчас все менялось, но по-другому. Менялось, определенно, по чьей-то воле. По воле того, кто предстал перед ним в образе беззащитного ребенка. Того, кто не пытался сам выглядеть угрожающе.
Почему образ ребенка?
Кому он вообще понадобился?
Что он рассказал Эльде про него?
Вопросов становилось больше. Ходьба помогала упорядочить мысли хоть немного.
– Мы с тобой могли бы уйти отсюда, – говорил он. – Уйти и жить нормальной жизнью. Я и раньше, еще находясь в городе Атиса, до появления Зверя, говорил, что мы имеем право на нормальную жизнь. Я говорил тебе это, считая, что мы сможем скрыть свои особенности от всех и навсегда. Сейчас понимаю, что скрывать их необязательно. Что делал, когда потерял тебя? Всю силу я направил на то, чтобы помочь людям, которые решили остаться в городе. Я делал добро. Понимаешь, я делал добро. Я делал для тех, кто хотел причинить вред мне. Это не казалось проблемой, так как мне важна была не их реакция, а твоя. Да, ты не могла это видеть, но я понимал, что если бы ты знала о том, что я делаю, то гордилась бы мной. Я заставлял рухнувшие дома вновь подниматься, я заставлял сломанные деревья снова расти. Люди увидели, что я не зло. Не сразу, но они смогли понять это. Может быть, для своей выгоды, но они приняли меня. Они заступались за меня, когда в город возвращались те, кто ушел ранее, и пытались выступить против меня, ничего не зная о моих делах. Отблеск во мне… он уже не такой, каким был в момент нашей разлуки. Я ощущаю в себе нечто большее. Я стремлюсь к его постижению, а он пробует донести до меня что-то. Думаю, это часть чего-то большого… мы часть чего-то большого… ты и я.