«Сожги это письмо»
Наутро Уля вскочила очень рано и побежала домой. Двери и окна были открыты настежь — доктор любил свежий утренний воздух. Уля вошла в прихожую и заглянула в кабинет — как она и думала, отец уже сидел за столом. К вечеру он слишком уставал и всегда читал медицинские журналы по утрам, до отъезда в больницу.
Он не слышал ее шагов. Стоя в дверях, Уля жадно рассматривала его седеющую голову, его усталые глаза, прикрытые тяжелыми веками, его узкие губы, обычно крепко сжатые или иронически усмехающиеся, а вчера так приветливо улыбавшиеся Зенеку.
Потом Уля заглянула на кухню. Зенека там не оказалось, постель его была убрана, на столе стояли синяя отцовская чашка и тарелка с хлебными крошками. Что это значит? Она снова подошла к кабинету.
— Доброе утро! — сказал доктор. — Я не знал, что ты так рано придешь, а то подождал бы тебя с завтраком.
— А Зенек?
— Он пошел на работу, туда же, куда вчера. Вернется к вечеру.
Какое разочарование! Уля надеялась, что наконец-то им с Зенеком удастся побыть вдвоем. И тогда, кто знает, может быть, они рассказали бы друг другу свои тайны, которые не, расскажешь при других, пусть даже самых близких людях.
— Я говорил Зенеку, что он слишком устанет, мы ведь вчера допоздна разговаривали («Значит, все-таки разговаривали!» — отметила Уля), а ему, чтоб успеть на работу, пришлось встать в половине пятого. Упрямый парень! — улыбнулся отец. — Ну что ж, его можно понять — хочет немного подработать.
Уля заметила, что упрямство Зенека понравилось отцу, и ей это было приятно.
Доктор мельком взглянул на дочь и взялся за журнал, считая, видимо, что разговор окончен. Но Уле хотелось его продолжить.
— Папа…
— Да?
Девочка глубоко вздохнула и, не зная еще, что услышит в ответ, невнятно пробормотала:
— Ты ведь не думаешь, что Зенек… ты ведь ему не велишь..
— Что с тобой? Чего я ему не велю?
— Не велишь вернуться домой?
— Нет, — задумчиво проговорил доктор. — Нет, — повторил он, как бы отгоняя собственные сомнения.
Уля снова вздохнула, на этот раз с облегчением. Она так боялась, что отец сочтет это своей обязанностью — взрослые ведь всегда принимают сторону родителей против детей.
— А что с ним будет?
— Что с ним будет?..
Отец отложил журнал, а Уля присела на табуретку около стола и молча ждала ответа. Со вчерашнего вечера она считала отца в какой-то мере ответственным за судьбу Зенека, хотя совершенно не отдавала себе отчета в том, что это означает для нее самой.
— Конечно, лучше бы всего… — неторопливо рассуждал отец, — лучше бы всего ему жить с кем-нибудь из близких, с человеком, которому он доверяет. Я вот думаю об этом Янице…
— Но ведь Зенек не знает, где он живет!
— Возможно, мы его разыщем. Сержант Ковальский обещал мне кое-что сделать.
— Милиционер?
Он слегка улыбнулся ее удивлению.
— Ты считаешь, что милиция только и делает, что следит за уличным движением да ловит преступников? Сержант очень сочувственно отнесся к Зенеку, хотя я и не много мог ему рассказать. Во всяком случае, он согласился, пока мальчик находится у нас, под присмотром, оставить его в покое. А тем временем Ковальский узнает, какая организация должна была строить мост в Стрыкове и где находятся сейчас строители.
— А вдруг его все-таки не найдут? Что тогда?
— Ну что ж, тогда придется поместить парня в воспитательную колонию.
«Воспитательная колония»? Это звучало не очень приятно.
— Я бы не хотел, чтобы ты говорила Зенеку об этих поисках, — заметил отец. — Пусть не надеется заранее, ведь пока еще ничего не известно.
— Ладно, — сказала Уля. — А он согласится поехать в колонию?
— Он согласится на что угодно, лишь бы не возвращаться к отцу. Так он мне сказал.
Следующий вопрос Уля задала так тихо, что отцу пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать ее слова:
— А он сказал тебе… Зенек сказал, почему не хочет жить с отцом?
— Да. — Лицо доктора омрачилось. — А тебе он говорил?
— Нет.
— Ты не удивляйся. Плохо думать о своих родителях и плохо о них говорить — это очень тяжело.
Внезапный слепой гнев охватил Улю. Кому он это рассказывает!
— А я нисколько и не удивляюсь! — порывисто и резко, как прежде, ответила она. — Я его очень даже хорошо понимаю.
Доктор отпрянул, как от удара. Несколько минут он сидел молча, а когда заговорил, в голосе его была незнакомая Уле грустная нежность: