— Ты, верно, тоже редко говоришь обо мне с друзьями?
— Никогда и ни с кем.
— Да, конечно… и все думают, что ты счастлива, не правда ли? — Ответа не было, да он его, видно, и не ждал, потому что губы его сложились в горькую усмешку. — Все думают, что, хоть и нет у тебя матери, зато отец хороший. И никто не знает, как тебе со мной плохо.
Такие слова Уля слышала от отца впервые. Весь ее гнев мгновенно испарился, уступив место непонятному смятению. Она замерла, глядя в землю и чувствуя, что щеки ее заливает жгучий румянец.
— А ведь я так хочу, чтоб тебе было хорошо, — тихо сказал доктор.
Казалось, на этом разговор окончится. Но нет… он придвинулся ближе и начал говорить отрывисто, еле слышно:
— Я так этого хотел… Но… Я нанес тебе тяжкий удар. Для ребенка это всегда удар, когда один из родителей оставляет семью. Ты не можешь мне этого простить, я знаю… Ты не считаешь меня другом, не веришь, что я желаю тебе добра… Но пойми… — он посмотрел на дочку робко, просительно, словно боясь, что она не примет его оправданий, — пойми, не всегда можно найти решение, которое было бы хорошо для всех… Если бы я тогда остался, мама все равно не была бы со мной счастлива. Она знала, что я люблю другую.
Теперь у Ули запылали не только щеки, но и уши и лоб. Острая, разгоравшаяся годами ревность снова поднялась в ней и поборола страх и смущение.
— А я? — с болью крикнула она. — Я тоже стала тебе не нужна?
— Ты? Не нужна? — переспросил доктор. — Как так — не нужна?
— А вот так! — продолжала она, чувствуя, что больно ранит отца, и радуясь этому. — Когда была жива эта женщина, ты ни разу не пригласил меня к себе! Ни разочка! Где был мой дом? У теток! А отца у меня как будто и вовсе не было! За все эти годы мы виделись всего пять раз!
Она ждала, что сейчас отец резко оборвет ее, и приготовилась дать ему отпор. Но отец молчал. Отвернулся от нее и смотрел в окно. О чем он думал? О женщине, ради которой бросил маму? Всего несколько месяцев прошло со дня ее смерти, но в сердце Ули не было места сочувствию.
— «Эта женщина», как ты ее называешь, была моей женой, и ты об этом знаешь, — проговорил доктор, оторвавшись наконец от созерцания далеких деревьев. — И два года назад она ездила со мной в Варшаву, чтобы пригласить тебя к нам.
— Как так? — задохнулась от изумления Уля. — Пригласить меня?
— Твои тетки просили с этим подождать, — спокойно и печально продолжал отец. — Ты была очень привязана к матери, и они считали, что тебе будет слишком тяжело увидеть на ее месте чужую женщину. И что тебе будет легче примириться с этим, когда ты немного подрастешь.
«Они мне ничего не сказали, — лихорадочно думала Уля. — Не сказали!..»
— Вот ты говоришь, что мы виделись всего пять раз. А ведь я… — Он смущенно помедлил. — Ведь я видел тебя довольно часто. Я приезжал в город и прямо с поезда шел в маленькое кафе напротив твоей школы. Там я садился у окна и смотрел…
— На меня? — прошептала Уля, боясь поверить. — На меня?
— Иногда ты шла одна, иногда с Вишенкой. — Доктор говорил теперь свободнее, на его лице появилась застенчивая, мягкая улыбка. — А иногда с другими подружками. Я присматривался к тебе…
— Надо было меня позвать! — жалобно крикнула Уля. Она представила себе, как радостно бежала бы навстречу отцу, и с горечью почувствовала себя обойденной. — Ах, почему ты меня не позвал!
Только сейчас она заметила, что называет отца на «ты».
— Каждый раз, когда я к тебе приезжал, у меня было такое чувство, что тебе это неприятно.
Ах, эти его приезды! Она ждала их месяцами, а когда отец приходил, она изо всех сил старалась держаться с ним холодно, неприветливо. Как же теперь искупить свою вину, как заставить его забыть?
— Ах, папочка… папочка… — шептала она. И было ей стыдно, больно и радостно как никогда.
Под каштаном около дома пани Убыш кто-то свистнул. Раз, потом другой.
Вишенка, обхватив руками голову, сидела на ступеньках, ведущих в сад. Со вчерашнего дня ее мучили мрачные мысли. Что с Зенеком? Удалось ли ему скрыться? Ходил ли на остров доктор? Вероятно, ходил, раз спрашивал ее, как туда пройти. А вдруг он сам отвел туда милиционера?
Вишенка ничего не знала. Мать еще вчера строго-настрого запретила ей выходить из дому. Она сказала дочери, что доктор Залевский обещал «как-нибудь уладить это дело», и девочке оставалось лишь ломать голову над тем, как развернулись дальнейшие события.
Услышав свист Юлека, Вишенка вскочила и бросилась в сени. На пороге стояла мать.
— Не ходи. Я сама с ними поговорю.
— Мама!
Но мать решительно остановила Вишенку и прошла мимо нее на крыльцо.