Но мольба не помогала.
Она зачем-то очистила от снега капот и, подняв его, тоскливо посмотрела в темнеющее сердце машины. Подведшей ее так не вовремя. Так подло…
А потом вдруг заплакала. Заплакала в голос. Как ребенок, не пытаясь скрыть это…
И холод хватал ее за горло, и жег слезами лицо, а снегопад безжалостно ронял невесомые снежинки.
Когда зазвонил телефон, который она почему-то держала в руках, Катя от неожиданности его уронила. И не сразу смогла поймать скользкий смартфон, который елозил в снегу. А телефон все пел и пел Yesterday…
Это был последний маленький штрих в картине. Это была последняя капля. Последняя крупинка на весах судьбы… Только Катя этого не поняла.
Она опустила руки. И, звучно всхлипнув, глухо сказала в телефон:
- Забери меня.
Трубка молчала.
Она даже потрясла ее, подумав, что туда попал снег, и ее бросил даже любимый Samsung, когда вдруг услышала его голос:
- Где ты?
И тут Катя чуть снова не выронила телефон.
Это был не Костя. Не Костя…
Почему-то она упрямо стояла перед машиной, зябко обхватив себя за плечи и трясясь от внутренней дрожи.
Ее било, как рында колокол — в каждой клеточке тела отдавался звон и удар. И было страшно… как в седьмом классе, когда она впервые поцеловалась с мальчиком. Это был какой-то священный ужас и восторг. И Катя не могла понять, что из этого было причиной слез, наворачивающихся на глаза. Ужас? .. Или все же восторг?
Когда кто-то обнял ее за плечи и заставил развернуться, Катя сначала пыталась оттолкнуть эти чужие властные руки и вдруг до невозможности близко увидела его глаза.
Рома наклонился к ней, обхватив ладонями ее лицо, и шептал:
- Ну что ты?! Что ты!
Она вцепилась в него и уткнулась в распахнутую на груди куртку.
Чужой. Чужой. Чужой…
А этот чужой мужчина, чужой муж, обнимал ее, глядя по голове, и шептал:
- Ну что ты, Катька… Я здесь. Я рядом. Теперь все будет хорошо…
И ей захотелось разреветься. Сесть прямо в снег и рыдать, пока не замерзнет.
Нельзя. Нельзя слышать такое от чужого мужчины. Можно поверить. Можно пропасть… как она.
Рома засунул ее в машину на пассажирское кресло. Закрыл капот. И, сев на место водителя, завел мотор.
Катя даже плакать перестала.
- Ты просто рычаг переключения передач на парковку не поставила, — тихо сказал он. — Ты не плачь, ладно? ..
Ну, конечно. Коробка автомат. Защита от дураков…
Отвернувшись к окну, она все равно тихо заплакала. От осознания собственной глупости. И от бессилия. Оттого, что не могла отказаться от его присутствия. Оттого, что ей было просто необходимо слышать его голос.
Она прикрыла усталые глаза.
Вместе не справиться. Никак. А на двоих у нее сил не хватит.
Правильно пели в песне. Ох, как правильно…
Все тот же подъезд старого довоенного дома.
Скрипящий лифт и высоченные древние двери.
Та же узкая лестничная площадка и плиточный пол.
Она внутренне еще сопротивлялась, когда он взял ее за руку на улице, когда тянул по лестнице, невозмутимо здороваясь с соседом, с любопытством посмотревшим на нее, когда пропустил в хлипкий лифт и захлопнул железную дверь.
Она сдалась, оказавшись с ним в тесной узкой коробке. Когда он был так близко, что не дотронуться еще нужно было постараться.
А она устала. Устала стараться. И он почувствовал. Он понял. Быть может, потому, как она откинула назад голову и посмотрела в глаза.
Чужой… Но он понимал ее лучше, чем муж, которому она стирала трусы на руках, потому что у него аллергия на порошок, и варила тошнотворные водянистые борщи по рецепту его мамы.
Мигнувший свет и протестующе качнувшаяся кабина настойчиво говорили, кричали, что лифт — это не место… так целовать. Так сжимать. Так дышать…
И Катя уже не могла не думать о том, что скоро двери квартиры закроются за их спиной. И она провалится в пустоту, где будет только он. Он один. И плевать, что чужой…
Когда с первым шквалом он внес ее в темную квартиру, и они торопливо сдирали с друг друга одежду, и сразу потеряли ее многострадальные тапки, и что-то уронили в темноте, и упали мимо кровати, и нервно хохотали, и снова целовались, самозабвенно целовались, все было, как тогда, в первый раз… волшебно, умопомрачительно… как никогда и ни с кем. Но потом он вдруг остановился. Большой, тяжелый, твердый на ощупь и горячий… и с необыкновенной нежностью погладил ее широкой ладонью от колена до шеи. И от этого движения она вся содрогнулась. И поняла. Пропала… Навсегда пропала…