~
В доме остро пахло кровью и мочой.
К мужу меня не пустили. Когда его внесли – изуродованного когтями и клыками – я сунулась было следом за шаманкой, но матушкины сопровождающие быстро оттерли меня прочь. Мое слово в этой стае ничего не значило, скандалить и просить смысла не имело. Я покрутилась на месте, силясь увидеть за широкими спинами, что происходило в комнате, а после села тут же, в углу, пряча лицо в коленках.
Не иначе как от великой скорби.
В силе шаманки исцелить рваные раны я сомневалась. В стае был врач – убеленный сединами старик, который в свое время помог матушке разрешиться от бремени и потому был допущен к практике. Больше никто не удостоился подобной чести. Неделю назад доктор Вернер покинул остров ради давно запланированной операции на глаза: катаракта уже много лет затрудняла ему профессиональную деятельность, а в последнее время лишила возможности проводить даже самые простые операции. Сейчас доктор находился в больнице в Миннеаполисе и никак не мог помочь своему альфе.
Раскурили благовония. Едкая получилась смесь, сразу защипало в носу, а из глаз брызнули слезы. И к лучшему – негоже жене хранить спокойствие, когда муж на грани смерти.
Гори его душа в аду.
Я могла не видеть Блейка, но слышала хорошо. Он насилу дышал, в горле пузырилась кровь. Я сосредоточилась на звуках, которые он издавал, чтобы не упустить ни единой подробности. Хрипа из-за пробитых легких. Царапанья ногтей о деревянную поверхность. Болезненных стонов. Я упивалась признаками надвигающегося конца.
В какой-то момент он затих. Я пыталась различить биение сердца, но тщетно – всё заглушил вызванный с большой земли вертолет, садящийся на площадку недалеко от дома. Зато зрелище перед матушкой и золовкой предстало правильное: я с трудом поднялась на сомлевших ногах, бледная и заплаканная.
– К-к-как он? – спросила, заикаясь.
От ужаса, что мог выжить.
Матушка не удостоила меня ответом, молча прошла мимо, возглавляя процессию из хмурых мужчин с носилками. Золовка оказалась щедрее не информацию и высокомерно бросила:
– Молись, Алана. Молись, чтобы духи не оставили тебя одну.
Устраиваясь на ночь на колени перед кроватью, я молилась с усердием, какого прежде не знала. Я взывала к духам, в которых не верила, и обещала отдать всё на свете за одну только эту смерть.
Пожалуйста, пожалуйста, пусть он сдохнет! Пусть он заживо сгниет от полученных ран, занесенной диким зверем инфекции и составов шаманки. Пусть наконец поплатится за вседозволенность и жестокость, пусть умрет от лап другого хищника – он, мнивший себя непобедимым!..
Я шептала жаркую мольбу одну за другой. Рассвет застал меня в том же положении; я едва пошевелилась и тут же ахнула от боли в затекших конечностях. Когда в комнату распахнулась дверь, я только-только сумела привстать.
– Радуйся, – сказала мне матушка торжественно и строго, – твой муж будет жить.
Сердце рухнуло вниз.
Очевидно, мои молитвы не достигли нужных ушей.
1.1
О стае Блейка знали мало. Отшельники и по меркам оборотней, не отличающихся радушием к внешнему миру. Небольшая группа восточных волков, нашедшая приют на острове Аутер – самом северном из островов Апосл. Нелюдимые традиционалисты, живущие в бревенчатых домах посреди дикого леса в полном отрыве от цивилизации.
Но даже так сватовство альфы было несказанной честью для любой девушки.
Альфа Зортус был хорошим вожаком. Справедливым, честным, добрым. Наша община располагалась на северном нагорье Висконсина – земле, богатой пресными водами и оленьими стадами. Мы никогда не голодали и успешно торговали с людьми: пушниной, мясом, лекарственными травами. Обменивали на молоко и сыр, которыми славился штат[1], поскольку сами коров держать не могли – слишком близкое соседство с хищниками не шло на пользу скотоводству. Жили хорошо, сытно, и даже суровые зимы переносили легко, благо сухостоя в лесу хватало на всех, а пушистая шкура грела лучше огня.
Спокойная жизнь и сформировала ценности стаи: уважение к чужому труду, обязательное участие в меру возможностей в делах и заботах общины, взаимовыручка и понимание личных границ. Стая одинаково тепло принимала тех, кто стремился к городской очеловеченной жизни, и тех, кто селился на окраине и избегал общения. Сейчас, оглядываясь назад, я понимала, в каком идиллическом мире жила: все у нас были равны и одинаково важны, лишь альфа возвышался над нами, но не как суровой господин, а как умудренный опытом дедушка, журящий за провинности и хвалящий за успехи.