Пауза затянулась. Давящее ощущение чужого внимания требовало ответить тем же, но я стискивала руки на коленях и сквозь нарастающий в ушах шум уговаривала себя терпеть. Нельзя смотреть в глаза хищнику.
– До вечера меня не будет, – проговорил Элайджа, когда спина у меня окончательно взмокла, а пальцы сделались белыми от силы, с которой я их сжимала. – Займись делами.
И ушел.
[1] В июле 1978 года американец Уолтер Пиниш преодолел расстояние в 207,3 км за 34 ч. 15 мин. непрерывного заплыва
1.3
Я медленно досчитала до пяти, содрогнулась всем телом и шумно задышала. Сгорбилась, обняла себя за плечи и принялась раскачиваться. Было страшно. И тоскливо. После краткой передышки как никогда хотелось покончить с кошмаром, в который превратилась моя жизнь.
Поэтому я отправилась к озеру.
Дом Блейка стоял на самом берегу и единственный из всего поселения имел отдельный вывод коммуникаций к очистным сооружениям, так что жаловаться на напор не приходилось, и всё же, пока температура в озере не опускалась ниже пятидесяти градусов[1], я предпочитала плавать, находя в медитативно-размеренном движении отдушину. Матушку мои заплывы иррационально раздражали, и она не раз запрещала их, но я покорно кивала и делала по-своему. Ее это жутко злило, она наказывала меня тяжелой работой и обидными пощечинами – серьезный вред альфа запретил причинять после того, как я по вине матушки рассекла бровь, – а после, впервые осознав свое бессилье, попыталась надавить на меня через мужа, мотивируя запрет заботой о моем здоровье: Верхнее озеро не отличалось теплом даже в самые жаркие месяцы. Не знаю, что бы я делала, если бы Элайджа ее поддержал – себя он не ограничивал в воспитательных мерах, – но, к счастью, плавание не показалось ему чем-то предосудительным.
Скинув платье и пристроив его на ветку, я в несколько шагов погрузилась в воду по грудь и оттолкнулась, энергичными замахами разогревая тело. Потребовалось минут двадцать, чтобы, обернувшись, не различить среди деревьев дом. Тогда перевернулась на спину и какое-то время лежала с закрытыми глазами, впитывая звуки волн и ветра. Затем, поежившись, погребла обратно.
Выходить было холодно. Погода не радовала жарой, а порыв ветра и вовсе продул до костей. Я вся покрылась мурашками, передернулась и взялась на ходу отжимать волосы, торопясь к одежде.
Из-за дерева выступил Шон, и я замерла.
Шон был из тех ублюдков, которым нравится издеваться над слабыми. Если бы он учился в школе, то наверняка стал бы капитаном какой-нибудь спортивной команды, крутил с девчонкой-чирлидершей и задирал тех, кто от него отличался. Природа одарила его красотой без смазливости и отличной фигурой, которую он своими стараниями довел до идеала. К тому же он был умен, хитер, властолюбив, но осторожен, и в целом я считала его очень опасным человеком. Для Элайджи он умело играл роль лишенного амбиций прилипалы, вполне удовлетворенного своим положением первого лица при альфе, но в реальности метил на его место и разрабатывал идеальный план смены власти.
В который идеально вписалась жертва домашнего насилия.
– Здравствуй, Алана, – ласково произнес Шон и пошло провел языком по нижней губе, пялясь на мои торчащие от холода соски. – Вижу, холода ты не боишься.
– Советник, – склонила я голову, контролируя тон. Потянулась к платью, и он ступил ближе.
– Я помогу.
Отказ не подразумевался.
Нехотя я повернулась к нему спиной. Вздрогнула, когда на плечи легли чужие руки – приятно теплые, но противные до одури. Пришлось перетерпеть его прикосновения, будто случайный мазок по груди и саму близость этого неприятного мне мужчины, его дыхание, щекочущее висок и щеку, по-хозяйски оглаживающее движение ладоней по бедрам, когда он «помогал» мне расправить намокшую ткань.
– Ты далеко заплываешь, – заметил он, отступив ровно настолько, чтобы расстояние между нами не было совсем уж неприличным. – На месте твоего мужа я бы беспокоился.
– Альфа знает, что я хорошо плаваю, – тихо сказала я, привычно опустив глаза и недвусмысленно напомнив ему, на чью собственность он покушается.
Как бы Элайджа ни ценил его, он никогда не поделится своим. Если бы я пожаловалась, не факт, что Блейк бы мне поверил, но уж точно принял бы к сведению и стал приглядывать за ним. А это Шону было нужно в последнюю очередь. Так же, как мне – обвинения Элайджи в распущенности и недостойном поведении, позволившем Шону сделать вывод, что он может предпринять какие-то шаги к сближению. Это знала я, знал Шон, и на этом хрупком понимании держался баланс между нами.