– Мне жаль, матушка, – тем же тоном повинилась я.
Забавно, как мало во мне осталось искренности. В шестнадцать я не стеснялась выражать свои чувства и мнение. Сейчас – соответствовала отведенной мне роли, не более.
– Твое время на исходе, – напомнила матушка недавнюю свою придумку: намек-угрозу, что, если не забеременею к пятилетней годовщине, Элайджа будет вынужден взять другую жену. А поскольку разводов у Блейков не водилось, участь меня ждала нерадостная. – На твоем месте я бы приложила все усилия, чтобы доказать мужу и общине свою пользу.
– Но вы не на моем месте, – спокойно сказала я, поднимая голову.
Время ее не пощадило. Время не щадило всех островитян, вынужденных пахать изо дня в день, но звериное здоровье всё же здорово продлевало жизнь, а оборот излечивал от болезней. И всё же в свои почти шестьдесят матушка выглядела на восемьдесят. Худая, морщинистая, с тяжелым взглядом темных глаз из-под нависающих век и неприятной мышиного цвета сединой. Я подозревала, причиной плачевного вида была несчастливая семейная жизнь: ее, как и меня, когда-то увел из родной стаи Старков отец Элайджи. Он умер задолго до моего приезда, но, судя по обмолвкам, мне повезло не застать его в живых. Я могла бы пожалеть матушку… не стань она чудовищем мужу под стать.
– Дерзишь! – скривилась она. – Если бы мой сын дорожил тобой чуть меньше, я бы давно от тебя избавилась.
В ее глазах горела ненависть. Настоящая, живая. Я раньше гадала, отчего она так меня невзлюбила – только лишь потому, что выбрала не сама? – а потом перестала. Перегорела. Ни ее упреки, ни придирки больше не имели значения.
– Мне повезло с мужем, – подтвердила заунывно.
Упаси Господь от такого везения.
[1] Маяк был введен в эксплуатацию 20 октября 1874 года.
[2] Оджибве – индейский народ алгонкинской языковой семьи.
[3] Запись в дневнике леди Хиллингтон (Дж. Готторн-Харди «Величие и упадок Британской империи»): Я рада, что теперь Чарльз звонит в мою спальню реже, чем раньше. Теперь я терплю лишь два его визита в неделю, и, когда я слышу его шаги у своей двери, я ложусь на кровать, закрываю глаза, раздвигаю ноги и думаю об Англии.
2.2
Матушка ушла, напоследок обвинив в медлительности, и в пику ей по дороге к следующей опушке я свернула к ежевичным зарослям. По краям ягоды обирали, но внутри, среди колючек, куда не каждая захочет сунуться, всегда можно было полакомиться. Припрятав корзину, чтобы не привлечь случайное внимание, я подоткнула юбку, распласталась на животе, натянула рукава кардигана на ладони и поползла.
Дикая ежевика не вызревала слишком крупной, но, спелая, буквально таяла во рту. Я смаковала ягоду, жмурясь от удовольствия, когда под чьей-то неосторожной ногой треснула ветка. Я притаилась. Заметить меня среди густой листвы едва ли было возможно, так что я аккуратно сдвинулась и глянула между стволов в попытке понять, кого принесла нелегкая. В поле зрения попала только обувь, но этого хватило – лишь одна девушка на острове носила красные башмаки, и это крайне озадачило.
Что забыла в лесной чаще малышка Сильви?
Сильвия была удивительно милой, солнечной девочкой, тихой, послушной и терпеливой. Она нянчилась с детьми стаи, от кричащих младенцев до чумазых сорванцов, прибегающих с синяками и ссадинами за утешением. Я ни разу не слышала, чтобы она повысила голос или выказала недовольство, и даже завидовала таящейся внутри нее бездне доброты.
У этого ангела во плоти был лишь один недостаток: безнадежная влюбленность в Шона. Хорошая девочка и плохиш – какая банальность, кармическая шутка судьба. История без хорошего финала. К тому же ее мать была неместной и умерла родами, что сильно подрывало шансы дочери на успешное замужество и делало совсем уж невозможным союз с советником альфы – в чем, как по мне, ей сильно повезло. Сильви, разумеется, считала иначе. Она дважды отказала сватам, после третьего такого отказа ей уже по закону стаи никто не предложит войти в семью. Сильви, казалось, это не волновало. Она замкнулась в своей безответной любви и заботе о детях, ими же ограждаясь на манер щита от враждебного и требовательного мира.