Что достаточно простительно, когда речь идет о котятах и бабочках. Но это нечто большее; она не совсем русалка, видишь? И не человек. Она сидит на земле, на которой предпочла остаться… и всегда смотрит на море, вечно тоскуя о том, что оставила. Ты знаешь эту историю?
– Ганс Христиан Андерсен.
– Да. Она сидит у гавани Копенгагена… и она – каждый, кто делал когда-либо трудный выбор. Она не жалеет, но вынуждена платить. 3а любой выбор надо платить. И плата – не только вечная тоска по дому. Она никогда не станет полноценным человеком. Когда она встает на свои ноги, купленные дорогой ценой, каждый шаг – словно по горячим углям. Бен, я думаю, что именно так дается каждый шаг Майку. Только не говори ему, что я это сказал.
– Не скажу. Я лучше буду смотреть на нее и не думать об углях.
– Она милая крошка, не так ли? Как ты насчет того, чтобы затащить ее в постель? Она была бы подвижной, как тюлень, и такой же скользкой.
– Тьфу! Джубал, до чего же вы злой старикашка!
– И становлюсь все злее с каждым годом. Мы не будем смотреть на других: обычно я ограничиваюсь одной скульптурой в день.
– Годится. Я чувствую себя, словно дернул три стаканчика подряд. Джубал, отчего такие вещи не выставляют там, где любой мог бы их увидеть?
– Потому что мир потихоньку сходит с ума, а искусство всегда показывает дух времени. Роден умер в то время, когда мир только-только начинал захлопывать створки своей раковины. Его последователи увидели замечательные вещи, которые он делал со светом, тенями, объемом и композицией, и добросовестно скопировали эту часть. Чего они не смогли увидеть, так это того, что мастер рассказывал истории, которые ложились на обнаженную человеческую душу. Они свысока относились к картинам и скульптурам, рассказывавшим истории. Они называли такие вещи литературными. И все они перешли на абстракционизм. – Джубал пожал плечами. – Абстракция – это не так уж плохо. Для обоев или линолеума. Но искусство должно вызывать жалость и ужас. То, что делают современные художники, это псевдоинтеллектуальный онанизм. Созидательное искусство – это общение, в котором художник воссоздает окружающих его людей. Те ребята, которые не снисходят до этого – или не умеют – теряют публику. Обыватель не купит «искусство», которое оставляет его равнодушным.
– Джубал, я всегда думал, почему мне наплевать на искусство. Я думал, что во мне просто чего-то не хватает.
– Хмм… Надо учиться смотреть на искусство. Но и художник должен использовать язык, который возможно понять. Большинство этих шутов не хотят пользоваться языком, который мы с тобой можем понять. Они лучше будут фыркать, мол, мы не в состоянии понять того, что они хотели сказать. Если им есть что сказать. Таинственность обычно скрывает неумение. Бен, назвал бы ты меня художником?
– Хм… Вы пишете прекрасное чтиво.
– Спасибо. «Художник» – эта слово, которого я избегаю по тем же причинам, что и слова «доктор». Но я все-таки художник. Большая часть моей писанины заслуживает быть прочитанной лишь однажды… или вовсе ни разу человеком, который знает, как мало я могу сказать. Но я честный художник. То, что я пишу, имеет целью достать обывателя, вызвать жалость или ужас… или, на худой конец, развеять его скуку. Я никогда ничего от него не скрываю, не пользуюсь заковыристым языком. И не ищу похвал от других писателей за «технику» и тому подобную чепуху. Я хочу, чтобы меня похвалил обыватель, чтобы он выразил свое отношение ко мне наличными в знак того, что я достал его… и ничего иного мне не надо. Помощь деятелям искусства… merde <Мerde (франц.) – дерьмо>! Художник, на содержании у правительства – ни на что не способная шлюха. Черт, опять меня понесло. Налей себе и расскажи, что у тебя на душе.
– Джубал, я в полном расстройстве.
– Твоя колонка?
– Нет, у меня новые печали. – Бен помолчал. – Не уверен, что мне хочется говорить о них.
– Тогда послушай о моих.
– У вас проблемы? Джубал, я всегда считал, что вы способны побеждать в любой игре.
– Хм… Как-нибудь я расскажу тебе о своей женитьбе. Да, у меня проблемы. Дюк пропал… или ты уже знаешь?
– Мне сказали.
– Ларри – прекрасный садовник. Но машинки, которыми он пользуется, разваливаются на куски. Хорошие механики редки. Таких, что прижились бы здесь, практически не существует. Я опустился до вызова ремонтников. Но каждый такой визит – сплошное расстройство. На уме у них одно воровство, да к тому же большинство из них не способны без членовредительства пользоваться даже отверткой. Я тоже, поэтому и завишу целиком от их милости.
– Сердце мое обливается кровью, Джубал.
– Оставь сарказм. Механики и садовники – еще куда ни шло, но вот секретарши – это посущественней. Две из них беременны, одна готовится выскочить замуж.
Кэкстон остолбенел. Джубал проворчал:
– Это не сказки. Они сейчас злятся из-за того, что я притащил тебя сюда и не дал им похвастаться. Поэтому когда они расскажут тебе, притворись, будто первый раз слышишь.
– Ну, и кто же собирается замуж?
– А это не очевидно? Счастливый жених – этот краснобай, спасшийся от песчаной бури, наш достойный водный брат Стинки Махмуд. Я сказал ему, что они должны останавливаться здесь, когда будут заезжать в нашу страну. Ублюдок засмеялся и сказал, что я уже приглашал его, еще давно. – Джубал фыркнул. – Будет не так плохо, если он так сделает. Я найду работу для нее.
– Видимо. Она любит работать. Остальные две беременны?
– Куда уж больше. Я освежил в памяти кое-какие знания, потому что они считают, будто дети должны жить дома. Представь, что эти кудрявые детки внесут в мой распорядок! Но почему ты решил, что у невесты живот в прежнем состоянии?
– Ну, я подумал, что Стинки более традиционен в этом смысле… или более осторожен.
– Стинки лишен права голоса. Бен, за все те годы, что я изучал предмет, стараясь пройти по извилинам их сдвинутых куриных мозгов, я понял одно: если девушка уходит, то она уходит. Все, что мужчина может сделать, это смириться с неизбежным.