Джубал задумчиво проговорил:
– Это предложение, правильно поданное, приведет к тому, что люди будут давать больше, чем собирались… и только немногие возьмут какие-нибудь гроши. Очень немногие.
– Не знаю, Джубал. Патти утащила меня, когда Майк передал бразды правления Доун. Она привела меня в закрытую аудиторию, где проходят службы для седьмого круга, для людей, которые посещают церковь уже давно и достигли определенных успехов. Если это, конечно, успехи.
Джубал, переход от одного круга к другому был очень резким, было трудно перестроиться. Внешний круг – это наполовину лекция, наполовину концерт. Этот же – почти вудуистский обряд. Теперь Майк был в мантии. Он выглядел взрослее, аскетичнее и сосредоточенней, глаза его светились. Само место было сумрачным, от музыки по коже ползли мурашки, и тем не менее, хотелось танцевать. Мы с Патти присели на кушетку, которая чертовски смахивала на постель. Что это была за служба, не могу сказать. Майк распевал на марсианском, они отвечали на марсианском, за исключением рефрена: «Ты есть Бог! Ты есть Бог!» вперемешку с каким-то марсианским словом, которое нельзя произнести, потому что сразу пересыхает глотка.
Джубал издал несколько каркающих звуков.
– Оно?
– Пожалуй. Джубал… может, вы тоже на крючке? Неужели и вы меня предали?
– Нет. Ему научил меня Стинки. Он говорит, что это гнуснейшая ересь. По его меркам, как я понимаю. Это слово, которое Майк переводит как «ты есть Бог». Махмуд говорит, что это нельзя назвать даже приблизительным переводом. Это Вселенная, возвещающая о своем самосознании… или peccavimus <Рeccavimus (лат.) – человек, признающий свою вину> при полном отсутствии раскаяния… или дюжина других вещей. Стинки говорит, что не понимает его даже по-марсиански. Он понял только, что это грязное слово, наигрязнейшее с его точки зрения, более близкое к вызову сатаны, нежели к благословению господнему. Валяй дальше. Это все, что там было? Просто сборище фанатиков, воющих по-марсиански?
– Ну… Джубал, они вовсе не выли, да и фанатизма никакого не было. Иногда они едва слышно шептали что-то. Потом говорили громче. Временами в их словах проступал ритм, как в речитативе, хотя вряд ли это было отрепетировано. Больше всего это походило на то, как если бы они были единым человеком и говорили о том, что чувствуют. Джубал, вы видели, как поставлено дело у фостеритов…
– Видел, и, к сожалению, больше, чем хотелось бы.
– Так вот, это было вовсе не то неистовство. Все было тихо и просто, как переход от бодрствования ко сну. Но все же чувствовалось напряжение, и оно все нарастало, но… Джубал, вы когда-нибудь бывали на спиритических сеансах?
– Да. Я испробовал все, что мог, Бен.
– Тогда вы знаете, как может нарастать напряжение, хотя никто не шевелится и не произносит ни слова. Так и здесь обстановка больше напоминала спиритический сеанс, нежели самую спокойную церковную службу. Но это была обманчивая тишина: в ней таилась страшная сила.
– Нужное слово – «аполлонический».
– Что?
– Как противоположность слову «дионисийский». Люди упрощенно считают синонимами слова «аполлонический» слова «тихий», «мягкий», «холодный». Но аполлоническое и дионисийское – две стороны одной монеты. Коленопреклоненная монахиня в келье сохраняет совершеннейшее смирение, однако она может испытывать куда больший экстаз, чем любая жрица Приапа во время празднования весеннего равноденствия. Экстаз в голове, а не во внешних проявлениях. – Джубал посерьезнел. – Другая ошибка состоит в том, чтобы ассоциировать аполлоническое с «хорошим»: видимо, потому, что большинство наших уважаемых сект аполлонические по ритуалам и заповедям. Простой предрассудок. Продолжай.
– Ну… там было не так тихо, как в келье монашенки. Они ходили, менялись местами, обнимались… кажется, больше ничего, но освещение там было довольно тусклым, много не разглядишь. Одна девочка собралась было присесть с нами, но Пат сделала ей какой-то знак… она поцеловала нас и отошла. – Бен ухмыльнулся. – Весьма качественно поцеловала, смею уверить. Я был единственным человеком без мантии. Думаю, это бросалось в глаза. Но она вроде бы не обратила внимания.
Но все в целом происходило спонтанно… и в то же время скоординированно, как танец балерины. Майк иногда вставал впереди, иногда расхаживал среди остальных. Раз он тронул мое плечо и поцеловал Патти – не торопясь, но быстро. Он не говорил. Позади того места, где он стоял, когда, как мне кажется, вел службу, торчало какое-то сооружение наподобие стереобака. Он использовал его для «чудес», но никогда не пользовался этим словом, по крайней мере, на английском. Джубал, каждая церковь обещает чудеса. Но это было враньем вчера и будет враньем завтра.
– Исключение, – перебил Джубал, – многие их производят, и exempli gratia <Еxempli gratia (лат.) – пример> среди многих – христианские ученые и католики.
– Католики? Вы имеете в виду урдитов?
– Я подразумевал чудо пресуществления <Пресуществление – превращение просфор в тело Христово>.
– Хм… Я не могу счесть чудом такую мелочь. Что же касается христианских ученых… если я сломаю ногу, лучше позову хирурга.
– Тогда внимательней смотри себе под ноги, – пробормотал Джубал, – и не вздумай беспокоить меня по этому поводу.
– И не собирался. Нужен мне школьный приятель Вильяма Гарвея <Вильям Гарвей (1578-1657) – английский врач, основатель физиологии и эмбриологии>.
– Гарвей, между прочим, отлично лечил переломы.
– Да, но как насчет его школьных дружков? Джубал, упомянутый вами случай может быть и чудом… Но Майк исполнял сенсационные штуки. Он либо искусный иллюзионист, либо отличный гипнотизер…
– Либо и тот и другой.
– …либо настолько усовершенствовал стереовидение, что изображение не отличается от оригинала.
– Как ты отличишь настоящее чудо от обмана, Бен?
– Это не тот вопрос, на который я с ходу могу ответить. Уж не знаю, что он там использовал, но спектакль был хорош. Один раз там сделалось светло, и появился лев. Он сидел неподвижно, как тот, что у библиотечной лестницы, и вокруг него прыгали ягнята. Лев только помаргивал и зевал. Конечно, Голливуд способен и не на такие трюки, но я чувствовал львиный запах. Хотя и это тоже можно как-нибудь устроить.