Потом нарисовались котики. Мне не очень удаются животные, но вот черныш и тот болтливый толстяк именно что нарисовались сами, практически без моего осознанного участия. Пришлось повозиться с портретом Денисыча, изображающего француза-сомелье, хотя Диню я рисовал уже не раз, модель знакомая. Тем не менее я испортил два листа, прежде чем хоть как-то поймал его полуигривый, полутрезвый, полупьяненький взгляд.
Из дома пока не звонили и не писали. Ладно. Я успел отправить сестрёнкам фото с новых рисунков, а потом в дверь постучали.
— Вы позволите? — не дожидаясь моего ответа, Феоктист Эдуардович шагнул в комнату и, также не дожидаясь приглашения, уселся на скрипнувшую под ним кровать. На нём был всё тот же льняной костюм, чёрные круглые очки, как у кота Базилио, и растоптанные итальянские сандалии. — Мне стоит объясниться, Грин. Хоть извинений вы и не дождётесь. Я сделал то, что сделать был обязан, желая жизнь вам сохранить и силы. Возможно, вы обижены? И зря! Ужель сестра моя невнятно объяснила причины тайные, подводные течения, интриги грязные и сплетни, что пошли кругами на воде и нам затмили реальный взгляд на сущность всех вещей? Изгнали вас? Увы, такое было. Вас приняли, едва вы вышли за ворота, спасали вас, вам дали кров и хлеб. И да, призна́ю, вы сумели равно нам отплатить по совести и чести!
— Да бросьте. Всё в порядке, — улыбнулся я.
— Гекзаметром!
— Да бросьте, всё в порядке, — мне пришлось подчиниться. — В конце концов, мы выяснили вместе, кто нам есть друг, а кто есть враг коварный. И да, друзья меня не бросили. Никто не отказался пожать мне руку, никто не плюнул вслед, никто не проклял за те часы, что вместе мы сражались с нацистами, которые восстали вдруг из мёртвых! И с фуриями злыми, чьи когти источают смрад и гниль, с бесчестной нечистью земель голландских, да мало ль было их… Но вы меня вели и прикрывали спину, претензий нет, я счастлив вновь вернуться в родной ЧВК!
Директор трижды хлопнул в ладоши, признавая во мне достойного собеседника, с которым можно часами болтать гекзаметром, и, встав, по-отечески обнял меня за плечи.
— В саду накрывают стол в честь вашего возвращения.
— Ну, не сказать, что это такой уж праздник, — смутившись, покраснел я. — После того как меня отправили для оценки коллекции того проблемного типа, осталось слишком много вопросов.
— Как раз будет повод всё это обсудить. Будут все, и даже моя нежная сестра, которая категорически не любит крымские застолья, но всё равно забежит хоть на минуточку.
«Хм», — подумал я, вспоминая все наши встречи с Милой Эдуардовной, сказать, что она не любит выпить в хорошей компании, — это соврать самым бесстыжим образом. Вообще-то, если вспомнить её поцелуй, так эта дамочка с доберманами та ещё штучка! И она мне нравится…
Не так, как Гребнева, разумеется! В этом смысле всего один откровенный взгляд нашей Афродиты может заставить потерять сознание от счастья. А страстный поцелуй в губы так вообще стирает память! Ты не помнишь даже своего имени, не знаешь, где ты и зачем, куда несёт тебя рок, и не видишь ничего, кроме всепоглощающей красоты её синих глаз! В тот момент ты можешь отдать за неё жизнь, даже не заметив этого…
— Так что, вы идёте?
— Разумеется!
Мы ещё раз пожали руки друг другу, потом я пропустил его вперёд, а в саду вовсю суетился хромой горбун Сосо, расставляя тарелки и блюда. И к моему удивлению, на тарелках было ровно то, что мы заказывали, но не успели получить в ялтинском кафе. Все уже сидели за столом, приветствуя нас поднятыми бокалами с красным вином. Один день без выпивки, вспомнил я? Ха, и тот не сложился: к ночи припёрся Диня, а там уже закрутилось…
— За Крым и наш «Херсонес», — первым объявил я, прекрасно отдавая себе отчёт, чем оно всё по-любому закончится.
Все дружно поддержали, даже доберманы, сев на хвост, помахали передними лапками, старательно изображая группу девочек-черлидеров. Сходства — ноль, но зато они чёрно-коричневые, что по западным законам уже очень правильно и толерантно. Так что собаченьки всегда в теме, за это хотелось произнести второй тост, но меня перебили.