— Налито! Ваше здоровье?
— Псиба! Итак, фы утверж-да-ите, што взяли (ил-ли были св-детелем, как хто-то фзял) именно эту обувь? Защем?!
Я опустил взгляд к нашему полиглоту, но он уже практически спал, и добиться от него вменяемого ответа было попросту невозможно. Да, кстати, и вряд ли нужно…
— Цель к-кражи? — Олег Дмитриевич вдруг перестал быть гостем нашего музея, резко переквалифицировавшись в профессионального следователя. — В них чо-та есть? Они дорг-гие? Антикф-в-риат? Кстати, м-мой размерч… размрчик! Фы не протиф?
— Сколько угодно, — великодушно разрешил я.
Олег Дмитриевич мигом скинул тесные ботинки, пинком отправив их почти до ограды, а потом сунул ноги в чёрных носках в старые сандалии. Я ещё хотел сказать ему, что это не приветствуется стандартами современной моды, но не успел…
— Чо… за… йня?! — истерически вопил в полный голос следователь Ладыженский, взлетев едва ли не до звёзд. — Чо вы творитя-я? Волк-и п-зорныя-я! Всех п-сажу! Мама-а…
— И в самом деле, а что происходит-то? — спросил я, подмигивая вставшему Дине.
Тот наполнил свой бокал, принюхался, одобрительно покачал головой и, только сделав первый глоток, ответил:
— Саня, оно те вот прямо уж так надо? Развлекается человек, да и пусть, чего плохого?
— Его вниз башкой по всему небу носит, это вообще нормально?
— Пусть не пьёт, если не умеет, — философски ответил знаток всех языков на свете, дунув мне в лицо.
После чего я выпал в осадок и проснулся лишь утром на кровати в своей комнате, мало что помня, но пребывая в полной уверенности, что хотя бы выспался я хорошо. И это было правдой! На полу рядом с рабочим столом валялись небрежно брошенные старые сандалии с крылышками. Кажется, именно их мне вчера показывал наш Диня. Или не их? Не помню…
Голова не болела, на теле ни синяков, ни ссадин, а толкнув дверь, я успел увидеть, как совершенно обнажённая Светлана Гребнева с полотенцем через плечо прошествовала в душевую. День начинался как обычно, и это не могло не радовать.
Я вернулся к себе, присел за стол, проверяя сотовый и почту. Мне никто не писал большие письма, это факт, но у сестричек никогда не застревало с ответом на рисунки. Во-первых, оно им было интересно, а во-вторых, они искренне считали себя самыми креативными критиками моего творчества. Не критиканами, которым лишь бы заплевать! А именно конструктивными и полезными советчиками…
«Мы тебя любим! Не забыл?»
«Мама говорит, что ты беспомощный…»
«А папа с ней спорит. Они ругаются из-за тебя!»
«Позвони маме!»
«Скажи ей!»
«А чо твоя Светлана? Чо она? А ты чо?»
«У нас три двойки. Мы скрываем…»
«Не, папа знает…»
«Ты там не пей!»
«Мама переживает!»
«Ой, да пей, только ей пьяным не звони, как вчера…»
Это что же получается? То есть мне прямым текстом написали, что именно вчера я набрал сотовый мамы и, явно будучи не самым трезвым, наговорил ей такого, что она теперь волнуется?! Я же раньше никогда себе такого не позволял.
Хорошо ещё, что она у меня женщина достаточно прогрессивная, чтобы понимать ситуацию: Homines non odi, sed ejus vitia!20 Но рисунки с Денисычем больше ей показывать нельзя. А сотовый перед застольем, оказывается, лучше выключать и прятать от себя же…
…Когда я прошёл в душевую, казалось, она ещё хранила ароматы и запах кожи нашей Афродиты Таврической. Тёплая вода спасала от всех дурных мыслей, мне даже иногда казалось, что вместе с потом и пылью я смываю с себя усталость прошлых дней. Как будто обновлялась не только кожа, но и сама душа! Как такое получается, даже не представляю…