— Вот только на той картине Шишкин писал лишь лес, а медведей рисовал его приятель. И разница в почерке очевидна. Однако здесь мы видим одну руку. Если учесть, что уважаемый Иван Иванович лично никогда не рисовал животных, то получается, что и само полотно — явная подделка под его пейзажный стиль.
— Бро, ты труп… — впервые за долгое время пискнул Денисыч.
— Ой, я тя умоляю, да мало ли мне приходилось встречать на выставках живописи неуравновешенных экзальтированных дам, помешанных на мистике?
Пока Геката в изумлении изображала Золотую Рыбку, пуская пузыри ротиком, я смело подошёл к обсуждаемому полотну.
— Можно прибавить свет?
Ещё со второго курса нас учили, что нельзя полноценно преподавать историю искусств, не умея различать подделку и оригинал. И это совершенно правильно! Кто вам поверит, если вы не в состоянии отличать «Надевающую туфлю» авторства Матвеева начала ХХ века от условно современных копий Ломоносовского завода или школу кисти Моисеенко от Мыльникова. Я бы таких липовых знатоков гнал ссаными тряпками вдоль всего Невского проспекта…
— Что-то ещё? — по щелчку хозяйки дома коридор осветился сияющими лампами, так что глаза слепило.
— Спасибо, достаточно, — мне пришлось приложить ладонь козырьком ко лбу, чтобы не жмуриться. — Итак, кракелюры есть, холст оригинален, рама тоже, краски без химического анализа не проверишь, на первый взгляд, всё соответствует концу девятнадцатого века.
— Тогда в чём проблема?
— В подписи. На чужое полотно неизвестного художника поставили подпись Ивана Шишкина для увеличения стоимости картины. Тогда это делалось повсеместно, как делается и сейчас. Ничего личного, просто бизнес. А можно спросить, кто вам её втюхал?
Свет опять погас. Девушка молча вернулась к камину, я повернул было за ней, но опомнившийся Денисыч вдруг повис у меня на руке. Его редкие кудряшки едва ли не стояли дыбом, а побледневшие губы прыгали:
— Саня, валим! Валим отсюда, пока она занята-а!
Геката вдруг повела плечами, и чёрное платье упало к её ногам, словно ком полированного гранита. Её фигура казалась совершенной: узкая талия, идеальная линия спины, точёные изгибы бёдер и кожа, белая, будто бы выточенная из слоновой кости. Волосы вдруг выросли на метр или больше, закрывая девушку до середины икр. Она подняла руки, запрокинула голову и что-то запела на незнакомом мне языке.
— Это индо-голландский или скандинаво-туркменский?
— Бро, я тебе потом всё переведу, но надо уже делать ноги. Сейчас тут такое начнётся…
— Что начнётся? — упёрся я, игнорируя его попытки утащить меня в сторону выхода.
— Короче, тебе оно не понравится…
В камине резко вспыхнул огонь, из оранжевого становясь зелёным, а в чёрных волосах девушки заиграли ломаные голубые молнии. Песня оборвалась на высокой ноте, пламя упало, а из скорбно посеревших углей взвился сизый дымок, поднимаясь тонкой струйкой к потолку. А потом он вдруг стал приобретать очертания человека. Невысокого, худого, с семитскими чертами лица, совершенно голого и, кажется, смертельно напуганного.
— Ты продал мне фальшивку.
— Я бы никогда не посмел, о госпожа-а…
— Ты знаешь, что бывает с теми, кто пытается меня обмануть?
— Я не обманывал, совсем наоборот, мне…
— Ты и сейчас лжёшь мне в лицо?!
— Но это не я… меня самого подставили, я ничего не знал, я…
— Посмертные муки страшны тем, что могут длиться вечность. — Волосы Гекаты встали дыбом, вновь открывая её великолепную фигуру.
Она развела руки в стороны, и те же голубые молнии, вспыхнув на кончиках её пальцев, хлестнули призрака. Нечеловеческий мужской крик взвился под потолок. Это реально было жутко и видеть, и слышать…