Хорошо, что на мне были летние сандалии с мягкой подошвой, а вот наш босой полиглот быстро ушиб себе большие пальцы ног, оба мизинца и левую пятку. Естественно, он протрезвел и всю дорогу ныл, но свет факела неумолимо приближался. Пока нас не…
Не попыталось остановить натуральное привидение. Бесполое, но вроде как мужское:
— О, путники, прошедшие ужасные врата Аида, внемлите ли слову? Услышите ли глас, что обречён на муки? Воспримете ли боль чужую как свою?
— Нам оно пофиг, — пробормотал мой спутник, на ходу выплёскивая в лицо привидения полчаши красного вина.
Вопреки моему оханью, призрак сладко облизнулся, завертелся на месте и запел:
— Эй, хозяин, налива-ай цимлянского вина! Пей, дружище, пей до дна-а! На что нам жизнь дана-а?
— Бро, не обр-щай внимания на эти полупр-зрачные субст-нц-и! Сл-шай меня, и прём как танки до упора. Ик! Какие танки — консервные банки?.. Ой, как м-ня клинит-то, а…
Он отхлебнул прямо из амфоры, взглядом предложив мне, но я отказался. А путь меж тем преградили ещё три полупрозрачные красавицы с такими могучими сисяндрами, что у меня на минуточку перехватило дыхание. Пластику тогда не делали, значит, всё это — супернатуральное!
— Мужчинка не желает ли взглянуть на прелести девичьи, и бесплатно? Вот если мацать или жамкать их, тогда, конечно, подавай монету. Но ты ведь можешь просто провести в объятьях наших вечность, даже более. Мы не откажем никогда ни в чём — ни в позе ли, ни в месте ли, ни в смысле тех или иных услад и извращений. Ты можешь с нами всё! Готов ли заплатить?
— Саня, даже… ик!.. Н-н-не оборачивайся. Они чуют страх. Тупо в-валим…
И да, мы обошли их, а потом валили ещё метров пятьдесят, пока меня не попыталась поймать за ногу какая-то подозрительная старуха:
— Постой же, путник! Хочешь, назову я имя благородное твоё? А кроме-то всего скажу тебе открыто о том, что на пути твоём стоит. Сердечной муки боль, засаду у дороги, вино, разбавленное чёрным ядом, и скифскую стрелу, и копий строй, и нож разбойный, что точит хан с предгорий Аю-Дага, — всё расскажу без спешки и обмана. Позолоти ладошку-у…
— Бро, кого ты слушаешь? Это ж инфоцыганство чистой воды. Дёргаем отсюда!
Благо призрачные пальцы старухи не могли удержать мою лодыжку, столь далеко голограммы не шагнули, а, наверное, уже метров через тридцать или чуть больше в расплывающейся полумгле стал более чётко виден одинокий силуэт стройного парня, держащего затухающий факел над головой.
Если я хоть что-то толком понимаю, то эта тень и была моей целью. В глаза сразу бросался прозрачный фартук, испачканный красками, и две кисти в зубах. Сам так делал на этюдах, знаю, о чём говорю.
— Вы?..
— Ты, — с ходу поправил он, ловко перекидывая кисти в левую руку. — Один художник разглядеть способен другого за минуту. Ну а меж своими нет превышенных речей. Мы равные друг другу. Так и будет из века в век! Так спрашивай, мой брат, явившийся живым на земли Смерти, чем я могу помочь, советом или делом?
— Зема, это твой шанс! Реки ему в рыло…
— Всеки? — сбился я.
— Мама дорогая-а, ты чем слушаешь, а? Реки! С ударением на последний слог! То есть отвечай, говори, повествуй гекзаметром! Чо не ясно-то?!
— Я — Александр Грин из Херсонеса. — Кажется, так следовало отвечать по правилам квеста, а в том, что это был именно квест, я не сомневался уже ни капли. — Открой своё мне имя, пленник тени, и расскажи историю свою коротким слогом, без длиннот и пауз.
Покачивающийся Денисыч поднял большой палец вверх, одобрительно подтверждая, что уровень чёса гекзаметром у меня на вполне приличном уровне.
— Мне имя Триптолем, я назван в честь царя, который вдруг на мать отца взор обратил однажды. Он дед мне был, но сына признать наследником не мог, хоть дал образование и должность, — без малейшего снобизма или печали в голосе ответил парень. — Я — царский внук, мне даровали честь расписывать все храмы на Боспоре. Из зависти соратниками был убит, а всё списали на зловредных скифов. Но это ведь не тот вопрос. Не ради биографии моей собрат-художник Александр наш Тартар посетил, рискуя вновь не видеть света солнца.